Февраль
Шрифт:
Габриель Гранье? Тут и говорить нечего: да, да, и ещё раз да! При условии, конечно, что ему мало одной Габриэллы.
Томас Хэдин? Вот, пожалуй, единственное: «нет». Но и то, по слишком глупой и сентиментальной причине – я никогда бы не поверила, что Томас окажется способным изменить своей жене. Слишком уж он её любил, на мой взгляд. А если отбросить сантименты в сторону – то, увы, да, и он тоже. Томас был состоятелен, Томас был симпатичен, Томас был обходителен и умён. Мог ли между ними с Селиной завязаться роман? О, да.
Я посмотрела на пустовавшие стулья, и задумалась о тех, кто не почтил нас сегодня своим присутствием
Доктор Эрикссон? Тоже сомнительно. Вчера он зарекомендовал себя как отвратительнейшего типа, с полнейшим отсутствием манер. Влюбиться в такого человека? О, нет, вряд ли. С трудом представлялось, что он вообще способен на какие-то чувства, кроме язвительной надменности! И уж тем более – на чувства добрые. Но я, знаете ли, слишком много детективов прочитала в своей жизни, чтобы раньше времени списывать вредного шведа со счетов. В конечном итоге виноватым оказывается тот, на кого подумал бы в последнюю очередь!
Вот, как Лассард, например. Это уж точно – твёрдое, категорическое «нет»! Селина вчера отзывалась о нём не самым лестным образом и хихикала в кулачок, когда я высказала своё удивление по поводу его любвеобильности. Да, она говорила, что похотливый венгр пытался и к ней приставать, но Селину его ухаживания ничуть не польстили, судя по её тону. Нет, явно не его она имела в виду.
С другой стороны, а с чего я взяла, что возлюбленный Селины и есть убийца?! Я совсем как наша французская полиция – отыскала паспорт любовника мадемуазель Реньян, и решила свалить все грехи на бедного Поля Февраля! Который, может статься, и не был ни в чём виноват. Подумаешь, исчез? Мало, что ли, мужчин бесследно исчезают поутру? И, разумеется, они никогда его не найдут – тут Томас прав. И даже не потому, что парня хладнокровно убили, нет, не обязательно. Просто, если у него есть хоть толика здравого смысла, хоть сотая его часть – он никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах и близко не подойдёт к месту, где убили его подругу. Почему? Я вам охотно объясню, если вы не знаете, как работает полиция.
Им всё равно, понимаете? Они не станут слушать. Для них всё очевидно, мир поделен на чёрное и белое. Правда, в их случае, помимо чёрного и белого существует ещё Святая Библия, под названием статистика раскрываемых преступлений. А заветы эти надо соблюдать, и соблюдать ревностно, иначе можно получить нагоняй от начальства и остаться без должности, а это нехорошо.
Их тоже можно понять, все мы люди. Каждый выполняет свою работу: кто-то печёт хлеб, кто-то метёт улицу, а кто-то – чуть менее благородно – сажает за решётку людей. Виновных или нет, какая разница? Всех, без разбору. Им тоже нужно зарабатывать на жизнь, чему способствует успешное раскрытие преступлений и поимка преступников. Обратите внимание «преступников», а не «виноватых», это не моя оговорка. В преступники можно записать любого, а виновников – попробуй-ка, поищи! Если я вас не убедила, вспомните комиссара Витгена и то, как он разговаривал со мной. Шляпка на месте преступления с моими инициалами?! Разумеется,
Думаю, они не арестовали меня исключительно потому, что не имели на это полномочий.
Они просто ждали приезда французских властей.
А значит, со дня на день моя свобода будет поставлена под вопрос. Эти мысли вгоняли меня в меланхолию. Разумеется, я ни на секунду не допускала счастливой возможности, что парижская полиция, присланная по следам Февраля, окажется в разы компетентнее бернской. О, нет, она будет ещё хуже. И живо повесит на меня все одиннадцать жертв господина Февраля, а заодно и двенадцатую – моего мужа Рене Бланшара. Пару месяцев назад, помнится, они из кожи вон лезли, чтобы обвинить меня в его убийстве, как только не исхитрялись, чего только не придумывали!
А всё равно у них ничего не вышло, к счастью для меня. Уровень не тот.
XI
– Мне конец, – объявила я Франсуазе, переступив порог её номера. Между прочим, роскошные апартаменты моей подруги были оформлены в стиле позднего рококо, с преобладанием светлых и светло-зелёных тонов, и сама Франсуаза со своим зеленоватым цветом лица на удивление органично вписывалась в интерьер. Зелёное платье тоже пришлось к месту, да-да. Господи, и как у меня ещё хватает сил на шутки в такой момент?!
Рухнув на козетку, белую, в зелёный горошек, я взялась за голову и вкратце пересказала моей подруге наш разговор с Витгеном. Некоторые его слова я повторила дважды, чтобы Франсуаза лучше поняла моё беспросветное отчаяние. Но, наверное, она и так всё прекрасно понимала.
Тяжело вздохнув, она присела со мной рядом и обняла меня за плечи.
– Ну-ну, милая, будет, – с несвойственной ей заботой произнесла Франсуаза, поглаживая меня по спине. Не то, чтобы я собиралась плакать или истерить, но её утешениям была всё же несказанно рада.
– Понимаешь, это была ещё одна причина, по которой я сбежала из Лиона, – сдавленным голосом произнесла я, уткнувшись в её плечо. – Все эти пересуды, завуалированные и прямые обвинения в убийстве Рене, косые взгляды… они мне ещё во Франции надоели! Я так надеялась спрятаться ото всего этого хотя бы здесь… пожить пару недель нормальной, человеческой жизнью, подальше от лионского хаоса! И что в итоге? Из огня да в полымя, чёрт возьми! Получается, что дома-то было безопаснее? Доказательств моей причастности к смерти Рене они никогда бы не собрали, им попросту нечего было мне предъявить, и дальше устных обвинений дело в жизни бы не пошло, а здесь?! Моя шляпка на месте преступления! Шляпка! Это ведь улика, Фрасуаза, да ещё какая! По-хорошему, этот Витген должен был арестовать меня. Он не сделал этого вовсе не потому, что поверил моим словам о щедром подарке для горничной, о нет! У него просто нет полномочий для моего ареста. С минуты на минуту здесь будет наша полиция, и тогда… Господи, это катастрофа! – Взявшись за виски, я принялась сосредоточенно массировать их. – Газеты раздуют настоящую сенсацию из моего ареста… а эти парижские ублюдки только счастливы будут отомстить мне за смерть Рене! Мне конец, Фрасуаза. Теперь мне точно конец!
Конец ознакомительного фрагмента.