Февраль
Шрифт:
Я пошел было к Соколову, но Чугурин остановил меня:
— Слушай, мы сейчас подошлем кого-нибудь... С бумагами, все честь по чести... А у нас машина и отряд... Ждут нас у Петропавловки.
Я махнул рукой: мол, идите.
СУХАНОВ. Совет расположился в трех комнатах бюджетной комиссии. В первой комнате, покосившись на стоявших невдалеке большевиков, Эрлих зарегистрировал меня как представителя «социалистической литературной группы». Я прошел во вторую комнату. Кресла у стола были заняты, и, кроме того, множество народу расположилось на досках, лежавших
Вот Шляпников — он рассаживает около себя своих большевиков. Гвоздев с огромной шелковой розеткой в петлице собирает вокруг себя своих. Рабочими эсерами явно руководит - Александрович — левый, пожалуй, даже слишком левый эсер. Во главе стола рассаживаются «официальные» лица — Чхеидзе, Скобелев, Керенский. Сюда же, как бы по делу, перекочевывают Гвоздев, Капелинский, Гриневич. Меньшевики толпятся вокруг недоумевающей фигуры Чхеидзе, от которого в ответ на все вопросы доносятся обрывки одних и тех же фраз: «Я не знаю, господа... я ничего не знаю...»
Керенский подозвал меня к себе, он был искренне огорчен:
— Начало заседания прошло отвратительно... Эти,— он кивнул на большевиков,— провалили Хрусталева и Гвоздева, причем ужасно бестактно... Сейчас состав несколько изменится, будут не только депутаты, но и гости. Но кто поручится, что наши кандидатуры в исполком... что и нам не устроят обструкцию?
— Сейчас дело не столько в личностях,— прервал я его.— Поймите, главное — не допустить постановки на Совете вопроса о власти... Сами видите, какое настроение вокруг... Возьмут и объявят себя государственной властью! При общей неопределенности положения — это конец... Рухнут все наши надежды...
— Да, да, только не забегать, только не забегать, — согласился со мной Керенский.— Я думаю, что в народной мудрости «тише едешь — дальше будешь» сейчас гораздо больше смысла, чем во всех партийных программах вместе взятых.
— Поэтому нельзя допустить кардинальных проблем! Только техника! Двигайте вперед технические вопросы! И как можно скорее — выборы исполкома! — Керенский все понял. Он подошел к Чхеидзе, подхватил его под руку и что-то быстро стал шептать. Тот согласно кивал головой. Я вернулся на свое место.
Комната набилась до отказа. Бегал, распоряжался, рассаживал депутатов Соколов. Он авторитетно, но без видимых оснований, разъяснял присутствующим, какой кто имеет голос и кто его вовсе не имеет. Мне, в частности, он разъяснил, что я голос имею. Тех, кто голосовал, было человек 50. Еще человек 100 не голосовало, — очевидно, у них был совещательный голос. С гостями же набралось человек 250.
На этот раз заседание открыл Чхеидзе. Очевидно, все восприняли это как должное, никто не возразил, хотя лица у большевиков несколько вытянулись. Слово взял Скобелев.
— Товарищи! Старая власть падает... Но она еще сопротивляется... Сегодня на заседании Государственной думы создан Временный комитет... В него вошли наши товарищи — Чхеидзе и Керенский...
В зале начался шум, особенно заволновались большевики.
— Кто в этом комитете? Состав какой?
— Руководители
— Конкретней!
— Ну, Родзянко — председатель, члены — Милюков, Шульгин...
— Хорошая компания.
Вскочил Залуцкий:
— Я считаю недопустимым сотрудничество представителей революционного пролетариата с таким контрреволюционным учреждением, как думский комитет. Постыдились бы! О чем с ними сейчас разговаривать? Ваша игра с думцами свяжет руки Совету... Если они предпримут какую-то мерзость — всегда сошлются, что в их составе руководители Совета рабочих депутатов. А мерзость они устроят, за это я вам ручаюсь...
Шум еще больше усилился. Чхеидзе пришлось встать на стул.
— Товарищ абсолютно прав,— начал он, и все сразу замолкли.— Мы прекрасно знаем этих господ из думского комитета... Я позволю себе заметить, что знаем лучше, чем вы,— как-никак четыре года вынуждены были наблюдать их в Думе. От них действительно можно ожидать чего угодно. Правильно. Так что же нам, сидеть и ждать, пока они устроят, как вы точно выразились, какую-нибудь мерзость? Конечно нет! Поэтому, и только поэтому, мы вошли в состав комитета, чтобы не допустить такой его деятельности, которая могла бы нанести ущерб революции. Надеюсь, вы нам доверяете?
— Доверяем! Доверяем! — раздалось в ответ.
Чхеидзе умел обращаться с массой, знал ее и,
кажется, нашел нужные слова. По лицам я понял, что депутаты повернули к нему, а не к Залуцкому. Но тут опять поднялся Скобелев:
— Члены думского комитета еще колеблются: они не решаются взять власть в свои руки... Мы оказываем Давление. Имейте в виду, товарищи, разрушить старое государство гораздо легче, чем устроить новое государство. Очень это трудно. Трудно составить новое правительство, очень трудно. Это может затянуться День-другой. Имейте терпение.
По мере того как Скобелев говорил, шум и крики нарастали.
— Какое правительство? Родзянко в правительстве? Чья же это власть будет?
Чхеидзе поднял руку, но уже не слушали и его.
Усердный Скобелев оказался опаснее врага. Я никогда не был высокого мнения о его умственных и политических талантах, но такой глупости все же не ожидал. Роковые слова о «власти» и «новом правительстве» были произнесены. Я буквально похолодел... Но в этот момент на пороге комнаты появился Керенский. Очевидно, мой вид и мой взгляд сказали ему многое... Он мгновенно оценил обстановку и, высоко подняв руку, ринулся к столу президиума.
— Товарищи! Экстренное сообщение! — Зал замер.— В городе начинается полная анархия. Тысячи солдат не желают возвращаться в казармы, где они могут ожидать ловушки... Они не имеют ни крова, ни хлеба. Сегодня ночью им — революционным борцам — негде спать. Они распылены по городу и, будучи голодными, могут пойти на крайности — стать источником буйств и грабежей.
В его несколько эмоциональную речь вдруг ворвалась спокойная реплика какого-то пожилого рабочего:
— Так надо накормить их и собрать сюда, в Таврический. Места хватит...