Февраль
Шрифт:
— Правильно! Только Совет признаем! Сжечь приказ Родзянко! Долой думский комитет! А куда Совет смотрел?
Я поспешил протиснуться к Чхеидзе. О моем разговоре с Залуцким он уже знал, поэтому теперь ему было достаточно несколько слов. Чхеидзе как пружиной подбросило на стол, он высоко поднял руку:
— Товарищи! Наша великая революция, высоко поднявшая знамя свободы, победила только потому, что в самый ответственный момент ей пришли на помощь солдаты, выполнившие свой революционный долг перед народом. Здесь присутствуют представители многих воинских частей. Справедливость требует, чтобы и они разделили с нами славу
Голос Чхеидзе утонул в криках восторга. По лицам большевиков я понял, что удар попал в цель.
— А как же насчет родзянковского приказу? — не унимался какой-то дотошный солдатик.— Надоть бы арестовать его для острастки, а приказ, как товарищ предложил,— сжечь.
Но Чхеидзе и на этот раз не дал разгореться страстям.
— Вы говорили о том, что подчиняетесь Совету. Я немедленно подпишу распоряжение от имени исполкома о том, чтобы ни одна винтовка ни у солдат, ни у рабочих не была отобрана, а контрреволюционные офицеры арестованы.
На столе рядом с Чхеидзе оказался большевик Шутко. Он вежливо подвинул председателя исполкома и сказал:
— Что оружие не будут отбирать — спасибо. Только ни рабочие, ни солдаты его все равно бы не отдали. А вот как с офицерами будет? Почему об этом не говорите? Все по-старому?
— Революция не располагает в данный момент силами, которые могли бы заменить офицерство,— спокойно заговорил Чхеидзе.— Только офицеры могут привычно спаять солдатскую массу в роты, батальоны и полки. Без этого — вы же сами видели пять минут назад — все может развалиться. Надо перетянуть офицеров на сторону революции, чтобы служили они ей не за страх, а за совесть, иначе вся эта офицерская масса может стать орудием контрреволюции. Вот почему исполком считает, что офицерство надо вернуть к своим частям.
Шутко как будто только этого и ждал.
— Как? — бросил он Чхеидзе.
— Что — как? — не понял тот, и Шутко сразу же взял быка за рога:
— Когда Родзянко писал свой приказ, он тоже хотел установить связь между офицерами и солдатами. Но как? Какую? Они понимают эту связь совершенно такой же, как при царизме. Они надеются с полным основанием, что офицеры, признав Государственную думу, станут верными слугами буржуазии. А «нижние чины» в руках этого офицерства станут прежними безвольными орудиями, «самодействующими» винтовками. Если вся армия в прежнем своем виде перейдет из рук царя в руки буржуазии, она станет основой ее диктатуры для борьбы с демократией. Кто, по вашему мнению, должен спаять солдатскую массу? Ротные, батальонные, полковые комитеты. Они должны стать хозяевами в армии. Революционные солдаты. Нужны новые формы связи между офицерами и солдатами, новые отношения в армии, новая ее конституция, которая исключила бы возможность использования армии против народа.
Большевики держали руку на настроении солдатской массы, надо отдать им должное. Со всех сторон зала понеслись крики одобрения. А на столе уже стоял другой большевик — солдат Падерин.
— Солдаты,— говорил он,— во всех политических выступлениях должны подчиняться только Совету. Вне строя и вне службы солдаты должны быть абсолютно уравнены во всех — и в политических и в гражданских — правах. И дурацкое вставание во фрунт, и отдавание чести вне службы должны быть
— Правильно! Принимаем!
Остановить этот поток было уже невозможно. Вся солдатская масса как бы очнулась от сна и бурно одобряла ораторов. Это были уже не разговоры «вообще», а нечто наболевшее, осязаемое и дорогое для них.
А со стола уже говорил знакомый мне солдат:
— Общее собрание... охтненской пехотной команды... нижайше просит Совет полковника Шелудченко, прапорщика Коханова и фельдфебеля Зюлина... потому как не доверяем им... в команду не принимать. А начальником просим быть прапорщика Бунакова я прапорщика Кубышкина...
В зале начали смеяться, но в основном штатские, солдаты же слушали очень внимательно. Чхеидзе тут же нашелся:
— Товарищи! У каждого от солдат накопилось много своих конкретных пожеланий. Давайте попросим их вместе с товарищем Соколовым собраться сейчас отдельно и записать все их конкретные просьбы и требования.
Чхеидзе поддержали, и Соколов во главе толпы серых шинелей двинулся из зала. За ними ушел и Керенский. Мы перешли в комнату президиума, но не успели перейти к очередным делам, как на пороге появился какой-то полковник в походной форме в сопровождении гардемарина с боевым видом и взволнованным лицом. Все с досадой и возгласами негодования обернулись на них. В чем дело?
Вместо точного ответа полковник, вытянувшись, стал рапортовать:
— Поскольку в настоящий переживаемый момент Исполнительный комитет Совета есть правительство, обладающее всей полнотой власти, без разрешения которого ничего сделать нельзя, я послан сюда комитетом Государственной думы и господином Родзянко, дабы получить разрешение на поезд.
— Какой поезд? В чем дело? Говорите конкретно! — потребовал Чхеидзе.
— Господин Родзянко сообщил государю императору, что выедет для высочайшего доклада ему навстречу. Но железнодорожные служащие сообщили, что без санкции Совета рабочих депутатов они поезд дать не могут. Я уполномочен...
Но Чхеидзе не дал ему продолжить. Он вежливо попросил посланцев удалиться, чтобы Совет мог обсудить их просьбу и принять нужное решение.
Вопрос о поезде Родзянко был решен очень быстро, одним дружным натиском.
— Родзянко пускать к царю нельзя,— сказал я.— Они могут сговориться за нашей спиной. Надо благодарить железнодорожников за правильное понимание ими долга перед революцией и в поезде Родзянко отказать.
Чхеидзе поставил мое предложение на голосование, и оно тут же было принято. Позвали полковника и объявили ему решение. Он явно не ожидал такого исхода своей миссии, но тон заявления Чхеидзе был настолько категоричен, что посланец Родзянко принужден был ограничиться одним «слушаюсь» и, звякнув шпорами, удалиться. Но гардемарин остался.
— Позволю себе,— сказал он,— спросить от имени моряков и офицеров, какое ваше отношение к войне и к защите родины? Повинуясь вам, признавая ваш авторитет, мы должны...
Это было уже слишком. Гардемарину было приказано удалиться. Но, уходя, гардемарин все же продолжил свое заявление:
— Я считаю необходимым сказать, что мы все стоим за войну, за продолжение войны. С нами вся армия — и здесь, и на фронте. Рабочий комитет может на нас рассчитывать только в том случае, если он также...