Фиаско
Шрифт:
«За социалистическую сказку о светлом будущем», – подумал я, но вслух сказать не решился, боясь спугнуть ее восторженное состояние. Видимо, под влиянием моего очерка что-то ожило в ее мозгу. Дотронувшись до меня морщинистой холодной рукой, она сказала:
– Видишь ли, Коля, мы любили свою страну, но не любили правительство.
– Помню, отец говорил то же самое в своем последнем слове на суде.
– Да, в нашей жизни выпадали и темные денечки, но вы, шестидесятники, все походите друг на друга. А нам, думаешь, нравились чистки? Мы что, хотели жить в страхе и мириться
– Да нет же, бабушка, совсем нет.
– Вот почему мое поколение по-прежнему верит в коммунизм и надеется на него. – Бабушка удовлетворенно кивнула. – Новые порядки – они для молодых, для тех, у кого в прошлом нет никаких ценностей и есть достаточно сил вынести болезненные перемены. – Помолчав немного, она затрясла головой и уже в смятении сказала: – В последнее время жить мне стало намного труднее. Гораздо труднее.
– Да и мне тоже несладко, но я верю, что со временем станет полегче.
– Со временем, – с сарказмом повторила она. – У стариков нет такой роскоши, как время. Мы несли свои жизни на алтарь Отечества. Теперь Отечество жертвует собой ради нас. – Она покорно вздохнула. – Но вот что делать с детьми, а?
– Не знаю.
Она невидящими глазами уставилась в одну точку, похоже, воспоминания угасали, сменяясь тупым безразличием. Послышался рев грузовика, остановившегося напротив нашего дома. От его рычания даже стекла задребезжали. Бабушка подошла к окну и отодвинула занавеску. Задним ходом к подъезду соседнего дома подъезжал крытый грузовик. Меня больше интересовал «жигуленок», он по-прежнему стоял на той стороне улицы, но мужчины в узком пальто рядом с ним не было.
– Кто-то переезжает сюда? – с облегчением спросил я.
– Наоборот, уезжает, – бесстрастно ответила старушка. Она выпрямилась и прямо посмотрела на меня. – А-а, да. Теперь знаю, что хотела сказать тебе, Николаша, – проговорила она, довольная тем, что наконец-то вспомнила. – В конце этого месяца…
Далекий звонок телефона прервал ее мысль. Она напряженно сощурилась, совсем замешкалась и уставилась в потолок. Звонили в моей комнате.
Извинившись, я помчался по лестнице наверх, на ощупь вставил ключ в замочную скважину, быстро распахнул дверь, подбежал к столу и схватил трубку телефона:
– Вера?!
– Нет, это Лида. – Послышался шутливый смешок.
– А-а, это вы, – ответил я, радуясь, что лучший редактор города не видит дурацкого выражения моего лица.
– У нас сидит гражданка Чуркина, которая ищет вас, чтобы поговорить о вашем очерке.
– Чуркина? Таня Чуркина?
– Она самая. Я объяснила ей, что вы свободный журналист, и предложила написать письмо редактору, но она настаивает на встрече с вами. Вы же понимаете, что я не могу дать ей номер телефона без вашего разрешения.
– Она сейчас у вас?
– Да, передаю трубку.
– Нет, не надо. Я хотел бы встретиться с ней и переговорить лично. Приеду в редакцию через часок. Не отпускайте ее от себя.
Неужели намечается прорыв в моих поисках? Похоже, дочь Воронцова, прочитав очерк, вспомнила что-то важное,
Я поспешно покинул дом, чуть задержавшись около «Жигулей». Рядом на мостовой белели растоптанные окурки сигарет. Все «Мальборо», и все недокуренные. Свои я докуриваю аж по самый фильтр. Этот мужик в узком пальто либо иностранец, либо какой-то новый наш россиянин, вроде тех торгашей орденами и медалями.
Эскалатор доставил меня на переполненную платформу метро, где у колонны читал газету какой-то человек. Да ведь он в узком пальто. Не следит ли за мной? Если следит, почему же тогда не действует крадучись, скрытно? Почему стоит как столб? Если хочет, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке, если ему приятно досаждать мне, тогда он преуспел в своих дьявольских замыслах.
И я потащился на другой конец платформы. Он следил за мной из-за газеты, потом двинулся следом. Я ускорил шаг, ужом проскальзывая между пассажирами. Оторвавшись от него на приличное, по моим расчетам, расстояние, я шагнул назад и спрятался в нише, где стояла скамейка, и снял с себя двустороннюю куртку. Вывернув куртку наизнанку, я снова надел ее, но уже другим цветом, нахлобучил капюшон и снял очки. Без них платформа сразу же показалась мне расплывчатым пятном, но вот вроде появилась какая-то женщина, одной рукой она тащила за собой хныкающего ребенка, другой – тяжелые хозяйственные сумки. Женщина подошла поближе и села на скамью рядом.
Я пристроился сбоку и сделал мальчугану «козу» – в ответ он еще пуще залился громким плачем. В животе у меня все захолодело, ибо расплывчатый силуэт узкого пальто двинулся вдоль платформы. Ребенок снова пронзительно завизжал и бросился на скамью, едва не опрокинув ее. Он орал, не умолкая, даже когда я поймал его за штанишки и, посадив на ногу, стал раскачивать вверх и вниз, как на качелях.
Услышав детский плач, мужчина в узком пальто обернулся и посмотрел на нас. Возможно, он искал человека с растрепанными волосами, в очках с тонкой оправой и в бежевой куртке, а увидел мужика в темно-синей куртке, с капюшоном на голове, успокаивающего расшалившегося малыша. Вероятно, мы напоминали счастливое семейство. Он принялся озабоченно разглядывать других пассажиров на платформе, но в это время вслед за обдавшим всех потоком воздуха из туннеля выскочил поезд. Женщина выхватила у меня плачущего ребенка и улыбнулась в знак благодарности.
– Почему бы мне не помочь вам нести эту поклажу? – предложил я и, не дожидаясь согласия, взял из ее руки тяжеленные хозяйственные сумки.
Поезд остановился, и я провел нечаянных «жену и сына» в вагон.
Мужчина в узком модном пальто помчался на другой конец платформы. В метро и после на улице, пока я добирался до редакции «Независимой газеты», его нигде не было, хотя я, не колеблясь, отдал должное ему по части слежки, что он и доказал, все время держа меня в страхе и напряжении.