Филфак

Гордеева Алиса

– Где я? – пытаюсь спросить, но пересохшие губы и отвыкший работать язык превращают простые слова в кашу.

– Тише, тише, – щебечет девчушка и оборачивается ко мне с огромным шприцем в руках, невольно отвечая на вопрос: я, чёрт побери, в больнице! – Не волнуйтесь! Сейчас капельницу поставлю, укол сделаю и врача позову.

Не успеваю переварить её слова, как эта мелкая кудряшка, распахивает одеяло и втыкает иголку в моё бедро. Морщусь, но не от боли, а от дебильного осознания, что лежу совершенно голый. Что за дела?

– Ой, а у вас глаза голубые! – Поправив одеяло,

рыжуха на долю секунды замирает напротив моего лица. – Я так и знала. Не зря с девчонками поспорила: у такого красавчика и глаза должны быть обалденные!

 Она серьёзно? Я точно в больнице? А если я и правда там, то, может, стоит позвать врача, а не вот это всё?

– Такой у вас взгляд проникновенный! – зависает сестричка, а я, дабы остановить этот бессмысленный бред, закрываю глаза и как по команде погружаюсь в привычную темноту.

 Моё следующее пробуждение оказывается более продуктивным. На сей раз надо мной склонился полноватый мужчина далеко за сорок, в очках с массивными линзами и до одури важным видом. К гадалке не ходи – врач!

– Ну здравствуй, голубчик! – невнятно бормочет он, словно и его губы потрескались от невыносимой жажды, и продолжает скрупулёзно меня осматривать, изредка отвлекаясь к показаниям приборов. – Понимаешь, куда попал, парень?

– Да. – Опять вместо ответа – прерывистое дыхание с примесью шепелявости.

– Ладненько! – бормочет доктор и тут же начинает ставить надо мной эксперименты. – Глазки закрыли. Открыли. Молодец! Язычок показали. Умничка! Пальчиками пошевели. Отличненько! Ногу в колене согни. Превосходненько!

– Пить… – стону в надежде прекратить экзекуцию и наконец просто поговорить. Но мои потуги остаются неуслышанными.

– Ну что, голубчик, судя по всему, родился ты в рубашке. Спасибо «скорой» скажи, оперативненько тебя к нам доставили. Что случилось-то с тобой, помнишь?

 Судя по ощущениям, намедни меня переехал трактор, либо одной левой я пытался остановить локомотив.

– Понятненько, – чешет затылок доктор, так и не дождавшись моего кивка. – А имя своё помнишь?

Конечно, это же элементарно. И чему этих медиков учат столько лет, ежели задают такие дебильные вопросы?

– Расчудесненько,– кивает врач и с любопытством смотрит на меня. – И как же нас, голубчик, зовут?

 Я снова безуспешно открываю рот и молчу, но на сей раз не только из-за дикой сухости во рту. Моё имя… оно вертится на языке, но никак не обретает своего звучания.

– Не помнишь, значит, – заключает толстяк. – Печальненько!

– А сколько лет тебе, тоже запамятовал?

 Судорожно пытаюсь сообразить, но и здесь терплю фиаско. Я не знаю, кто я! Я забыл самого себя!

– Мариночка, нам бы успокоительного добавить! По-шустренькому! – Положив широкую ладонь ко мне на плечо, он абсолютно спокойно воспринимает мои отчаянные стоны и завывания. А подоспевшая спустя минуту рыжуха хладнокровно пускает по венам очередную гадость, которая вновь отключает меня от реальности.

 Однако, мои пробуждения теперь становятся все чаще. И каждый раз я открываю глаза в надежде вспомнить. Но всё зря. Меня вычеркнули, обнулили. И, вроде, вот он, я: здоровенный лоб лет

двадцати с татухой на плече и старым, едва заметным шрамом под коленкой. Я был. Я жил. Я что-то чувствовал, но ни черта не помню.

 Из реанимации меня переводят в обычную палату. Каждую свободную минуту обследуют, заставляют отвечать на идиотские вопросы и безжалостно дырявят мой зад болезненными уколами. Моя речь постепенно приходит в норму, а ставшие ватными от долгого лежания ноги уже в состоянии удержать вес моего тела и даже довести меня до туалета. Часами смотрю на своё отражение, ставшее отныне совершенно чужим, и пытаюсь понять, за что. Неужели эта смазливая морда, что таращится из зеркала на меня в ответ, заслужила подобное?

– Ретроградная амнезия, голубчик, – выносит вердикт полноватый доктор. – А так вы полностью здоровы.

– Амнезия, – перекатываю во рту слово, заменившее мне моё же прошлое.

– Это обычная реакция на подобного рода отравление. Повторюсь, чудо, что вы вообще живы.

– К чёрту такую жизнь!

– Не горячитесь. Память вернётся.

– Когда?

– Может быть, завтра, – сеет зерно надежды доктор, но тут же с корнем вырывает неокрепший росток. – А может быть, через год или два. Чем раньше вас найдут и заберут в привычную среду, тем больше шансов на скорейшее восстановление. Но, увы, вас никто не ищет.

 Монотонные дни, однообразные, безнадёжные, тусклые, неспешно сменяют друг друга. В больничных стенах они окрашены в серый и наполнены пустотой. Я всё меньше верю врачам и их обещаниям, всё больше ненавижу местного участкового, который совершенно не продвигается в моих поисках. Меня раздражает смех медсестёр, их ужимки и бессмысленный флирт; выводит из себя храп пожилого соседа по палате и аромат цитрусовых на его тумбочке. Одна только мысль, что эти апельсины ему заботливо передали родные люди, заставляет лезть на стену. Меня пожирают отчаяние и глухая безнадёга, а вера в лучшее тает на глазах. Приступы ярости сменяются периодами тихой апатии, а желание жить угасает с каждым днём.

– Вы опять грустите? – Очередная сестричка с обворожительной улыбкой протягивает мне градусник.

 Она будто специально дождалась, когда Фёдора Михайловича, моего соседа, заберут на процедуры, и прискакала попытать счастья. Интересно, на кой чёрт природа наградила меня слащавой рожей, на которую девицы слетаются, как мотыльки на свет огня?!

– Наверно, очень страшно остаться одному, – стреляет глазками, заметив на соседней тумбе связку апельсинов.

– Тридцать шесть и шесть. – Возвращаю градусник, всем своим видом давая понять, что говорить по душам не намерен.

– Может, вы хотите чего-нибудь? – Не доверяя термометру, медсестра прикладывает ладонь к моему лбу.

– Нет! – недовольно фыркаю и скидываю чужое прикосновение.

– Я могу помочь. – Не понимая намёков, девица присаживается на край моей кровати.

– Не надо!

– Не скромничайте! – Будто случайно, она пробегает кончиками нежных пальцев по моей руке. – Наверняка вам тоже хочется апельсинов или шоколада, а может, ещё чего. Вы только скажите.

– Я хочу тишины! – Грубо отдёргиваю руку.