Флаг миноносца
Шрифт:
— Поцелуй меня… — еле слышно попросила она.
Губы Людмилы были ещё тёплыми, но она уже не почувствовала, его поцелуя. Он положил её голову себе на колени. Дыхание становилось все слабее. Луна уходила из окна. Вместе с ней уходила надёжная душа Людмилы.
Скоро стало темно. Только окно светилось. Ветерок качнул гирлянды паутины, пробрался в подвал. Волосы Людмилы зашевелились и коснулись руки Андрея.
Он ещё долго сидел на холодном мельничном камне. По шоссе, лязгая гусеницами, двигались танки. Много танков. Земсков поднялся, взял автомат и, не оглядываясь, вышел из подвала.
По
Он не мог думать ни о чем, кроме Людмилы. Её голос заполнял пустоту ночи, её шаги слышались рядом, её глаза светились перед его глазами, и все-таки Земсков видел, слышал и запоминал все.
Пересекая луг, он видел танки, остановившиеся на дороге. А слева по просёлку шла другая колонна, и Земсков слышал её тяжёлый ход. Он запомнил, в каком месте донеслись до него голоса немецких солдат, и в каком направлении прошли неуклюжие немецкие грузовики.
Светало, когда Земсков вышел на развилку дорог. Дальше шла одна дорога на хутор Кеслерово, где находился полк, вернее, два дивизиона и батарея Сомина. Эта дорога пересекала равнину, позволяющую танкам развернуться широким фронтом. Значит нельзя их пропустить сюда. Командир, корректирующий огонь, должен находиться на самой развилке или лучше — чуть подальше, в кустах, лежащих в пространстве между двумя сходящимися дорогами. Вот отличное место для НП!
Невдалеке, в жиденькой посадке у дороги, ведущей в Кеслерово, раздавались выстрелы. Взорвалось несколько гранат. «Это, может быть, Косотруб», — подумал Земсков и побежал к посадке. Навстречу ему выскочили из-за деревьев двое немецких солдат. Земсков поднял автомат, но раньше, чем он успел нажать на спуск, прогремели две очереди. Один из солдат кубарем скатился в канаву, другой упал посреди дороги. Из посадки вышли двое в таких же комбинезонах, как у Земскова. Он узнал своих разведчиков — Иргаша и Журавлёва. Час назад они вышли в разведку по приказанию подполковника Будакова. Группу возглавлял Бодров. В посадке разведчики столкнулись с группой немецкой разведки. Результаты боя были налицо: Бодров и двое разведчиков — ранены, трое, в том числе и радист — убиты. Один вражеский солдат захвачен в плен, остальные истреблены.
Бодров так обрадовался, увидев Земскова, что забыл о своих ранениях. Он кинулся обнимать капитана, но застонал от боли и сел на траву, схватившись здоровой рукой за шею. Другая рука висела у него на перевязи.
Бодров рассказал Земскову о том, какой шум поднял Будаков после его исчезновения, а скоро обнаружилось, что исчезли Косотруб и Людмила.
— Косотруб вернулся? — с тревогой спросил Земсков.
— Нет. Мы вышли час назад. Он не появлялся. Чего ты так побледнел?
Земсков рассказал обо всем, что с ним произошло. Он говорил с трудом, словно ворочал камни.
— Вот и все, — закончил Земсков, — Людмила осталась на Волчьей мельнице,
Все молчали. Даже раненый боец, которому было очень плохо, перестал стонать.
Земсков стёр рукавом гимнастёрки пот и грязь с лица.
— Теперь надо думать о полке. Что приказал Назаренко?
— Он не мог сообщить часа, но сегодня утром здесь будут наши мотомехчасти. Надо продержаться. Я вышел, чтобы корректировать огонь, если противник будет наступать, да вот задело гранатой, а радист убит. Паршиво получается!
Земсков подошёл к пленному. Это был рослый молодой солдат мотомеханизированных войск, видимо из того самого полка, который расположился в Павловском. Его оглушило разрывом гранаты, а когда он пришёл в себя, то был уже связан.
— Журавлёв! Развяжи ему ноги. Von welchem Regimente sind Sie? [12] — спросил Земсков. Немец демонстративно отвернулся.
Земсков почувствовал, что им овладевает незнакомая до сих пор ярость: — Aufstehen! [13]
12
Из какого вы полка? (нем.)
13
Встать! (нем.)
— Ich werde nicht antworten [14] .
Говорить ему все же пришлось. От пленного узнали, что этой ночью в Павловский пришёл ещё один танковый полк. Он обогнул Ново-Георгиевскую, где уже были русские. Больше ничего путного от немца не добились.
— Иргаш, пристрели его! — сказал Бодров.
— Отставить! Возьмите его с собой в полк, — распорядился Земсков, — я обещал не расстреливать, если он будет говорить.
— Черт с ним! — согласился Бодров. — Его счастье, что встретили тебя, капитан. Теперь будем принимать решение, как действовать дальше.
14
Я не буду отвечать (нем.)
Но Земсков уже принял решение:
— Ты, Бодров, вместе с остальными ранеными, возвращаешься в полк. Со мной остаются Иргаш и Журавлёв. Давай бинокль, карту.
— Это ты брось, товарищ Земсков! — возмутился Бодров.
Земсков продолжал:
— Тяжелораненого — на шинель. С вами — двое здоровых. Донесёте… — Он посмотрел на часы. Было уже около четырех утра. — Журавлёв, бери рацию! Пошли!
Бодров поднялся с земли:
— Я тоже пойду. Мне приказано…
— Лейтенант Бодров! — оборвал его Земсков. — Здесь приказываю только я!
Бодров встретился с холодным взглядом Земскова. Лицо капитана было землисто-серым, щеки ввалились, кожа натянулась на скулах. Это изменённое горем, спокойное лицо с жёсткой бороздой между бровями, напряжённые желваки, плотно стиснутые губы напомнили Бодрову кого-то хорошо знакомого, близкого и дорогого, но кого?
— Ну?! — повернулся к нему Земсков.
Бодров поднял здоровую руку к козырьку своей старой мичманки:
— Есть, товарищ гвардии капитан! — Он снял с себя планшетку и бинокль.