Флаг миноносца
Шрифт:
Он спрыгнул с орудия и позвал Писарчука:
— Возьми карабин, гранаты. За мной!
Было ещё довольно светло. Сомин и не думал о том, что его могут заметить немецкие наблюдатели. Почти не маскируясь, он перебегал от куста к кусту. Писарчук едва поспевал за ним. Вот и ручей. Сомин и Писарчук залегли в кустах, метрах в пятидесяти от потока, журчащего по каменистому руслу. Они сразу увидели человека, который, высунувшись из высокой травы у самого ручья, сполз на карачках в воду. Теперь вещмешок был у него в руках.
— Назад! — крикнул Сомин.
Человек
— Он! Назад! Стреляю!..
Лавриненко подхватил свой мешок и, балансируя по камням, начал перебираться на ту сторону.
— Стреляй, Писарчук! — Сомин вытащил наган. Не ожидая, пока боец снимет карабин из-за спины, он выпустил подряд все семь пуль, но не попал. У Писарчука дрожали руки. Ствол карабина ходил из стороны в сторону. Беглец уже перебрался на другой берег, но запутался в лямках вещмешка и упал в воду. Сомин вырвал карабин из рук Писарчука. Мушка остановилась на согнутой мокрой спине Лавриненко в тот момент, когда он подымался на ноги. Звук выстрела и крик слились.
— Готов! — оказал Писарчук. Сомин отдал ему карабин. Теперь у него самого дрожали руки. Он возвратился на орудие, трясясь от озноба.
— Лавриненко все нет, — доложил Белкин.
— И не будет. Я его застрелил, — Сомин лёг на траву. — Да, документы. Сходи, Белкин, возьми. Только осторожно. Писарчук проводит.
В небе уже горели первые звезды. Снова начала бить немецкая артиллерия. К ней присоединились миномёты. Бойцы залегли в неглубокую траншею. Сомин не трогался с места. Всю ночь он не мог отогнать от себя навязчивое видение.
Отстрелявшись, дивизион покинул огневую позицию. Когда на рассвете машины проходили мимо вчерашней позиции, Гришин показал Сомину в окно:
— Смотри, командир!
Вся площадка была вспахана снарядами. Здесь не осталось ни одного дерева, ни одного куста. Машины, объезжая воронки, с трудом пробирались по развороченной земле.
— Молодец старший лейтенант Николаев! — заметил Гришин. — Арсеньевская выучка. Хороши бы мы были на той позиции! А немецкую разведку ликвидировали чисто! Тех двоих комдив тоже не выпустил. А Шацкий-то? Сила! Помнишь, как Земсков его учил «самбо»? Наверно, пригодилось. Как ты считаешь?
Сомин не ответил ему. Все было безразлично.
На следующий день Сомин принёс Николаеву краснофлотскую книжку Лавриненко.
— Пытался перебежать к немцам.
По мрачному лицу Сомина Николаев и Барановский поняли все без слов.
Барановского это происшествие взволновало больше, чем столкновение с немецкой разведкой. Барановский, ещё будучи в редакции флотской газеты, не раз слышал о «Ростовцах» Арсеньева, и вдруг — предатель!
— Как же так? — Он прилаживал свои разбитые очки, потом снова прятал их в карман. — В таком полку — предатель, перебежчик! Значит, плохо знаем людей, в частности вы, товарищ младший лейтенант.
— Оставь его сейчас, — сказал Николаев. — Правильно поступил, Сомин! Собаке — собачья
В Каштановую рощу они прибыли только две недели спустя. Происшествие во взводе ПВО — ПТО наделало немало шума в полку. Николаев доложил о ЧП. Арсеньев побледнел от ярости:
— Не успели сформировать полк и тут же опозорились!
Арсеньева не могло успокоить то, что первый дивизион ещё до сформирования полка восемнадцать дней успешно вёл бои и получил благодарность от командира стрелковой дивизии. «Что хорошо — то хорошо — иначе и быть не может, но как среди старых бойцов оказался предатель?» Этого Арсеньев понять не мог. Ему казалось, что на Флаг миноносца легла позорная тень.
Коржиков немедленно провёл собрания во всех подразделениях. Уполномоченный «Смерш» исписал целую тетрадку. Он расспрашивал не только Сомина, но и каждого бойца с первого автоматического орудия. Сомину надоело отвечать на вопросы. Каждый хотел узнать подробности. Все ругали паршивца-Лавриненко и одобряли решительность Сомина. Не было только человека, которому сам Сомин хотел бы рассказать, как он своими руками убил изменника. Земсков уже трое суток находился в разведке. Ему было приказано пройти вдоль передовых позиций противника в районе посёлка Шаумян, куда должны были выступить в ближайшие дни второй и третий дивизионы.
В последние дни на передовой Сомин уже начал забывать о своём выстреле. Там некогда было предаваться размышлениям. Но, оказавшись в полку, он снова почувствовал ту самую тяжесть, которая угнетала его после убийства Лавриненко. Доводы логики здесь были бессильны.
В свободное время Сомин уходил в лес. Каштановая роща из темно-зеленой стала золотисто-коричневой. Горы тонули в облаках. Листья покрывали землю. Они падали целыми охапками. Только дубы были ещё зелёными. Яркие и печальные краски осени обтекали их стороной.
Во время одной из своих прогулок Сомин забрёл на поляну, где стоял новенький санитарный автобус, точно такой же, как тот, что остался в Майкопе. Рядом была раскинута большая палатка с красным крестом. У входа сидела на пеньке Людмила. Вокруг неё, вперемешку с опавшими листьями, белели клочки бумаги. Девушка что-то писала. Увидев Сомина, она скомкала листок и сунула его в карман. Оба обрадовались друг другу. Людмила нашла, что Володя возмужал и даже вырос. Она только вчера прибыла в полк. Яновского отправили на самолёте в Москву, и в Сочи ей больше нечего было делать.
— Надоело там до смерти, — рассказывала она, — соскучилась по своим. Только Владимира Яковлевича жалко. А как вы тут?
«Сейчас начнёт расспрашивать про Лавриненко, — подумал Сомин, — наверно уже знает».
Но Людмилу интересовало другое:
— Земскова ты видел давно?
— Не очень. Недели две назад.
— А я — очень давно — два месяца назад. Он скоро вернётся? Как ты думаешь?
Сомин не мог сказать ничего определённого. Он просидел у Людмилы часа полтора. Разговор все время возвращался к Земскову.