Флаг миноносца
Шрифт:
— Если ещё раз увижу у вас в землянках такую грязь, я тебе покажу! Ты — санинструктор или американский наблюдатель? Работать надо, а не докладывать!
Людмила попрощалась с Рощиным:
— Так что ты давай поскорее, Геничка, ладно? А сейчас сходи в штаб, узнай, как там с Валеркой. Ты знаешь, какой он для меня друг. Вместе из Майкопа выходили с ним и с…
— С Земсковым, — подхватил Рощин. — Да, Андрею, пожалуй, полка не видать. Тут Ермольченко стал на крепкие якоря.
— Да разве можно сравнить его с Андреем? — вспылила Людмила. — Ты знаешь, какой он разведчик? Тебе и не снилось, и Ермольченко твоему тоже!
— Тут, Люда, загвоздка не
— Разговорчики? А ты меньше слушай.
— Я бы и не слушал, а вот Арсеньев слушает. Может, и не все слушает, что говорит Будаков, а кое-что в ухе застревает. Андрей «усатого» не раз осаживал. В Жухровском, например. Помнишь?
— Ещё бы!
— И другие моментики были не весьма приятные для Будакова, а тут Поливанов возьми и представь Андрея к ордену за операцию под Гойтхом, а «усатого» обошёл. Приятно, что ли? Такой знаменитый ПНШ нужен Будакову, как гвоздь в подмётке или, культурно говоря, как кобелю боковой карман.
— Не трепись, Геня. Говори толком. Тошно от твоих шуток.
— Чего толковее? Ясно — Будаков постарается избавиться от Андрея. Ермольченко — тоже не хвост собачий — заслуженный, способный офицер. Раз его посадили на должность, теперь Будаков попытается удержать его тут.
— Ничего не выйдет у твоего усатого! И ты-то хорош!
— Люда, Андрей мне друг. Я сам за него болею, но ты вот чего волнуешься? Чего ты психуешь?
Ответа он не дождался. Людмила вошла в дом, а Рощин отправился за новостями в штаб.
Неизвестно, чем окончился бы инцидент с Косотрубом. Начальник политотдела требовал, чтобы виновного немедленно передали в армейский трибунал. Арсеньев пока не подписывал приказ.
Вечером произошло событие, из-за которого все, за исключением Дьякова, забыли о «деле» Косотруба: одна из боевых машин взорвалась на собственных снарядах.
Это было под вечер. Стреляли двумя установками. На одной из них три снаряда не вылетели, а разорвались прямо на спарках. Двенадцать человек было ранено. Один убит. Боевая установка вышла из строя.
Командир дивизиона, опытный бывалый артиллерист Сотник в недоумении разводил руками. Арсеньев тоже ничего не мог понять, а Дьяков, даже не побывав на месте катастрофы, заявил, что «мы имеем здесь диверсию» и предложил арестовать командира батареи. Арсеньев только поморщился и сделал протестующее движение рукой. Поздно ночью, когда уже похоронили убитого, он сказал начальнику политотдела:
— Ты бы поговорил с людьми, объяснил, что это ЧП — случайность, которая не может повториться.
Дьяков говорить с людьми не стал, а на следующее утро «случайность» повторилась в первом дивизионе. На этот раз взорвался на спарках только один снаряд. Не пострадал никто, так как предусмотрительный Николаев приказал, чтобы в момент залпа около орудий не было ни одного человека, кроме командиров установок. А Дручков придумал ещё лучше: он привязал шнурок к рукоятке пульта управления и дёргал за него, находясь в окопчике под машиной.
В последующие дни стреляли мало. На фронте наступило затишье. Противник методически, каждый час бросал несколько снарядов и этим ограничивался. Неизвестно чем было вызвано затишье, — то ли немцы перебросили свои силы на другой участок, то ли на них подействовала погода.
Внезапно начался снегопад. Снег шёл сутки, потом ударил мороз. Непривычно засияли склоны гор. Под снежным покровом скрылись рытвины и воронки. Снег лежал на ветках, на перекрытиях блиндажей, на кузовах и кабинах машин. Он сверкал так, что было больно
2. ВОЗВРАЩЕНИЕ
В полку ломали головы над причиной взрыва снарядов на спарках. Высказывались различные точки зрения, разнообразные догадки, самые невероятные предположения. Николаев предложил разобрать один снаряд, но Арсеньев не разрешил, так как это категорически запрещалось «Наставлением реактивной артиллерии».
В это время Андрей Земсков возвращался из госпиталя. Ему бы полагалось пробыть там ещё не меньше месяца, но разведчику не терпелось попасть поскорее в часть. Он выписывался в один день с Литинским. Земсков уже не пытался скрыть от себя самого желание поскорее увидеть Людмилу. После длинного ночного разговора с Мариной и последующего весьма краткого разговора с Литинским старший лейтенант обрёл свою обычную ясность и уверенное спокойствие. Тщательно припоминая все встречи и разговоры с Людмилой, Земсков пришёл к выводу:
— Я — безнадёжный болван! Как я до сих пор не мог понять её отношения ко мне?
Теперь он приставал к Литинскому с расспросами о Людмиле, но Семён давно ему сказал все, что он знал и думал о девушке. Добавить больше было нечего.
В день выписки Земсков пошёл попрощаться с Мариной. У себя дома, без медицинского халата, она выглядела совсем юной и вовсе не такой строгой, какой все считали её в госпитале.
Марина жила на частной квартире у пожилой женщины Анфисы Никитичны — вольнонаёмной сестры. Та очень удивилась, когда Земсков попросил провести его к доктору Шараповой. За те три месяца, что доктор Шарапова прожила в доме Анфисы Никитичны, это был первый посетитель, не считая Константина Константиновича. Но ещё больше удивилась почтённая хозяйка, увидев Марину, выбежавшую навстречу гостю в коротеньком домашнем платьице. Марина потащила Земскова к себе в комнату, захлопотала, забегала. Откуда-то появились соевые конфеты в бумажках и даже полбутылки грузинского вина.
— Какой вы красивый в форме! — откровенно восхитилась Марина, когда они уселись за стол. — Вы и в бумазейном халате мне нравились, а теперь… — Она притворно озабоченно покачала головой, и оба рассмеялись. Им было очень легко друг с другом именно потому, что оба они знали: ничего, кроме простой и понятной дружбы, быть между ними не может.
Вскоре пришёл полковник Шарапов. Константину Константиновичу не часто приходилось видеть Марину. Сначала он заметно огорчился, застав у дочери постороннего человека, но скоро завязался оживлённый общий разговор.
— Имейте в виду, товарищ старший лейтенант, — сказал Шарапов, — вы мой должник. Носить бы вам ещё месяц госпитальный халат, если бы не моя слабость и ходатайство дочери. Так и быть — беру грех на душу. Только смотрите: не очень много прыгайте по горам первое время!
В присутствии отца Марина казалась девочкой. Земсков любовался ими обоими: «Хорошие люди!» В отношениях отца и дочери не было слезливой сентиментальности или того показного обожания, которое, как правило, скрывает глубокие семейные неурядицы, припрятанные от чужого глаза. Но достаточно было увидеть, какой радостью и гордостью засветилось лицо девушки, когда вошёл Шарапов, чтобы безошибочно определить: не легко будет постороннему мужчине завоевать такую власть над нею.