Флаг
Шрифт:
Флаг. Открывает шторы с полосками своей выдуманной страны, в окне полосатое солнце и птицы, не такие, какие представляешь себе, когда слышишь… пти-цы. Они более человечные.
– А, черт. Я проспала. Я должна была… прости, – гудок. И тут нет ничего удивительного. Через пятнадцать минут вздох облегчения, слова: – Все, успела. Теперь нужен кофе. Ба-лин, сахар кончился. Прости, – гудок. Через пять минут: – Порядок. Надо будет бабуле цветок горшочный подарить. А то она меня в третий раз сахарит.
Если отнести ее к определенному подвиду, то она человек… как же, что же… на языке только «Флаг
Если я не медитирую в подвале, не должен быть дома по части мужа или отца, не брожу по вечным улицам в поисках личного местоимения, то сижу с ней в кафе. Чаще в «Райке» («Дети Райка» – кафе на Никитском бульваре, примечание автора). Настя умеет находить время (не смотря на свое небрежное отношение к нему), и точно знает, когда я в ней нуждаюсь. Чаще всего, когда малышка спит. Уже после восьми.
– Мне сегодня показалось, что я ослеп. Иду по городу, а он оказывается другой на ощупь.
Я знал, что нужно сказать какую-нибудь глупость, которая как ведро студеной воды.
– Говорящие по телефону – это все равно, что идти по городу на ощупь.
В кафе было жарко. «Дети Райка». Там где сейчас на фасаде Пушкин с Гончаровой делают селфи. Я заказал безалкогольный мате, она – ананасовый сок и овсяную кашу.
– Я еще не ела сегодня.
Я вспомнил, сколько успел сегодня съесть и выпить – утром каша, три с бутера с маслом, потом кофе с кукурузными палочками, обед (что-то питательное с мясом), чай со снеком, и уже хочется что-то еще. Как же экономично долго спать. Если проспать завтрак, то не надо готовить ни кашу, ни омлет, обед – суп с котлетами тоже отменяется. А если во время кофе-тайма ты уснул, рассказывая малышке сказку про Кари и Еса, чтобы тихий час состоялся, то не нужен никакой кофе.
– У них ножка шатается. Еще пара порций и кто-то окажется на полу.
Официант даже не смотрел в нашу сторону, похоже, он вообще был не из тех, кто смотрит за чем-то и хочет быть ответственным, скорее из тех, кто украдкой выпивает и клеит дамские ноги.
– Если кто и упадет, то значит так оно и должно быть. Неизбежность.
– Если в твоей каше окажется кусок стекла, ты воспримешь как неизбежность?
– Да, истеку кровью и спасибо господи, что привел умереть не в «Камчатке», а здесь.
Она ела большой ложкой, и мне казалось, что ей неудобно, что тарелка слишком большая и ложка и даже стол шатается, и ножка раньше наверняка сто лет не качалась, а тут… Каша кончилась, потом возникло красненькое, у меня тоже небелое, а потом и сырная нарезка.
– Ненавижу рокфор.
Выйдя на Никитский бульвар, мы пошли в ногу – незаметно, кто из нас вождь, а кто попугай.
– В домжур? – придумал я.
– Не хочется. Пройдемся до Гоголя. Сегодня дышала мало.
Воздух был действительно аппетитным. Ваниль,
– Герасим спасая Му-му, утопил трех лошадей, прохудил лодку и напугал двоих, которые сладко откушали в «Детках».
– Не так уж и сладко.
Ей не понравилось.
– Он ел карасей, которые, как и он, тоже не умели думать.
– Это смешно, по-твоему?
– Да. То есть нет. То есть да, в смысле нет, потому что да.
– Есть действительно прикольные памятники, там люди. Например, «Петр» или на Болотной «Грехи».
– Я могу смеяться не только над камнем. Вот идет человек. Он напоминает гриб. Голова сплющена.
– Но это уже совсем не смешно. Он, может быть, болеет чем-то.
– И что? Это не значит, что он перестает быть смешным.
– Есть же какие-то нормы. Над этим смеяться можно, над тем нет. Блин, понятно, что хочется, но мы же не коровы.
– Это как посмотреть. Зачем сдерживать себя, если внутри так и рвется наружу. Тем более, человек-объект наш, обрадуется, я отвечаю, что будет счастлив, не меньше, я говорю про нормального, со здоровой психикой, конечно. Так вот такой нормальный с психикой… скажет: «Вот смеются, не плачут же, вот спасибо, доставил им удовольствие. Надо бы еще что-нибудь смешное для них сделать. Например прихрамывать. На одной ножке прыг-прыг. Или заикаться. Я-я ге-ге-генерал. Они смеются, какое счастье. Значит, я еще могу, даже в таком немощном состоянии веселить».
Я вдыхал, выдыхая то, что успел вдохнуть. Она почти не дышала, по крайней мере, делала это беззвучно.
– Ты совсем не говоришь о жене, ребенке, – неожиданно, конечно. – Хотя бы пару слов ради приличия.
– А что говорить? Все нормально. Растем, варим картошку, выносим на помойку использованные памперсы.
Она посмотрела на меня, как будто подозревала в чем-то.
– Все?
– Да. А в чем дело?
– Ну, там что-то рассказать. Про ляльку твою. Слово может, сказала новое. Жена отредактировала японскую поэму в оригинале… ну что-то.
Напряжение что ли возникло?
– Вентилятор. Это слово. Поэмы не было.
Пауза. Она ждала.
– Вентилятор. Это слово. Поэмы не было.
Услышала, подняла руку. Мы продолжали идти. Храм, Боровицкий мост, Моховая. Машины разлетались в разные стороны.
– Зачем ты мне? – очередная неожиданность. – С Челиной я изучаю английский, с Пашкой в теннис, а ты зачем…?
Я не знаю, что такое обида. Точнее, знаю, но с ней все слова приобретают несколько другой оттенок. Грубое, значит мягкое, красное, значит розовое, зачем ты мне – не значит, что она готова плюнуть мне в лицо и сказать «ауфидерзейн, мистер Шерт». Да, она не знает, зачем я нужен, но, тем не менее, со мной. Ходит в кафе, быстро отвечает и пусть вечно опаздывает, но приходит, не смотря ни на что.