Флегетон

Валентинов Андрей

Последние сорокинцы. Я уже тогда понимал – последние.

Я еще раз попытался оставить прапорщика Немно в тылу, но наш цыган стоял на своем. Я обратился к штабс-капитану Докутовичу, но тот, переговорив с прапорщиком, резонно рассудил, что рана у него легкая, а офицеров у нас и так не хватает. Он был прав, но что-то заставляло не соглашаться с очевидным. Может быть то, что в последние дни прапорщик Немно перестал улыбаться, отвечал невпопад и впервые, словно забыв русский, обращался к нам время от времени по-цыгански. Он, как и все мы, здорово устал, но я опасался, что это не усталость, а то, иное, так часто мною виденное. Тот

самый взгляд – взгляд Ангела.

Переубедить мне никого не удалось, но в одном штабс-капитан Докутович со мной согласился – Ольгу мы оставили в Каменном Колодязе, в дивизионном лазарете, который собирались эвакуировать в Мелитополь. Прощаясь с нашей сестрой милосердия, прапорщик Геренис сделал суровое лицо и как бы ненароком звякнул шашкой. Я пожал Ольге руку, а она шепнула, чтоб я берег себя и остальных – насколько это возможно. Я шепнул в ответ, что нам беречься не надо. Мы и так – бессмертные.

Уходили под вечер. Отдохнувшие кони бодро бежали, а расшалившийся Лютик то и дело пытался вырваться вперед, кося на меня лукавым глазом. Поручик Усвятский ехал рядом на своей гнедой кобыле, изредка чертыхаясь – ездить он так и не выучился. Я бы и сам охотно пересел на повозку, но не хотелось обижать Лютика. К тому же, мы торопились.

Спускалась ночь, зарево на горизонте росло, и до нас все отчетливее доносился грохот канонады. К полуночи мы прошли Терны, и разрывы стали еще слышнее – Каховка была рядом. Через полчаса колонна остановилась. Штабс-капитан Докутович коротко побеседовал с кем-то из штабных, прибывших из Каховки, и сообщил нам, что части Андгуладзе и конница Барбовича ведут бой на окраине города, но из-за Днепра подтягиваются свежие силы красных и, по слухам, через реку переправляются танки. Следовало спешить – в Каховке каждый штык был на счету.

Дорога потянулась на высокий холм, мы поневоле замедлили ход, но тут Лютик заржал и в несколько мгновений одолел подъем, буквально взлетев на вершину. В лицо мне ударил красный свет, и я непроизвольно дернул поводья. Лютик удивленно заржал, но дисциплинированно остановился.

Холм был высок, и вся Каховка лежала, как на ладони. Огненное зарево затопило полнеба, и недвижная гладь Днепра казалась розовой. Город горел, пламя рвалось ввысь, и сквозь него лишь кое-где проглядывали черные коробки домов. Разрывы снарядов сливались в сплошной гул, еле различимо стрекотали пулеметные очереди. Я стоял, не в силах тронуться с места и отвести глаза от красного зарева. Рядом со мною придержал свою гнедую поручик Усвятский и тоже недвижно застыл, глядя вперед. Неподалеку заржал еще один конь – прапорщик Геренис остановил Злыдня и нерешительно гарцевал на месте, поглядывая то на нас с поручиком, то на горящий город. Наш отряд уже почти перевалил вершину холма, и тут к нам присоединился прапорщик Немно. Он кинул беглый взгляд на панораму Днепра и попытался пришпорить коня. Но конь вдруг споткнулся, еле удержавшись на ногах, прапорщик что-то закричал ему по-цыгански, дернул удила, конь взвился свечкой и поскакал вниз.

Тут заржал Лютик. Я помотал головой, отгоняя наваждение, и тронул каблуком его бока. Конь шагнул вперед, и вслед за мной тронулись все остальные. Дорога пошла вниз, стало светло, как днем, и трепещущий красный огонь окружил нас со всех сторон.

Что-то сегодня в нашем госпитале тихо. Никто не забежал ко мне в гости, поручика Усвятского, и того нет. Впрочем, не буду уподобляться дядюшке

Евгения Онегина. И так я им всем очень благодарен. В общем-то, можно считать, что мне в этой жизни повезло.

2 июля.

Борис Усвятский убит вчера на дуэли. Мне не хотели говорить.

Господи! За что же так?

10 июля.

Не думал, что еще придется писать. Но надо успеть кое-что закончить. К тому же, сегодня я могу немного приподняться, и правая рука чуть-чуть отпустила. Диктовать мне бы не хотелось – не привык.

Девять дней, как погиб Борис. Его похоронили вместе с его убийцей – в ту же ночь марковец застрелился. В записке он просил простить и утверждал, что не хотел убивать Бориса. Хотел лишь сбить с его головы фуражку. Но рука дрогнула.

Поручик Усвятский стрелялся из моего маузера – того самого, что я возил с собою от самого Токмака.

Мне принесли все, что Борис Усвятский оставил в наследство. Я отдал Туркулу его солдатский «Георгий», знак «За защиту Крыма» и Галлиполийский крест. Я просил Антона Васильевича положить в сумку и мои награды, но он наотрез отказался.

Неоконченную главу романа я отдал Туркулу. Читать ее я не смог.

Вчера ко мне зашел Фельдфебель и говорил таким непривычным тоном, что я сразу понял – дело совсем худо. Так говорят со смертельно ранеными. Стало ясно – он пришел попрощаться.

Что еще? Антон Васильевич обещал помочь Татьяне перебраться в Сербию и, по возможности, помочь устроиться. Я дал ему адрес в Праге, чтоб он сообщил Лешке Егорову. Туркул также просил мой харьковский адрес, чтобы написать, когда представится случай, но я отказался. Едва ли такая весть порадует моих родителей. Моей бывшей супруге будет, вероятно, все равно, а дочери лучше обо мне ничего не знать.

У нее будет своя жизнь. Другая...

Ну, вроде, все. Можно отдавать написанное вместе с моей старой тетрадью Туркулу. Осталось одно, последнее – список наших офицеров. Жаль, что я уже не могу вспомнить всех. Всех нас, оставшихся под Ростовом, Екатеринодаром, Миллерово, Волновахой, Токмаком. Всех, у кого за спиною Флегетон.

И еще. Я обязательно должен сказать

<Далее на отдельном листке>

Сорокинский отряд.

Создан в декабре 1917 года. Расформирован приказом генерала Врангеля в декабре 1920 года.

Подполковник Сорокин Николай Сергеевич, командир отряда. Умер от тифа 20 февраля 1920 года. Похоронен в братской могиле на кладбище г. Симферополя

Капитан Греков. Погиб под селом Лежанки в феврале 1918 года.

Прапорщик Герценштерн. Погиб в селе Выселки в феврале 1918 года.

Прапорщик Лунич. Погиб под станицей Кореновской в марте 1918 года.

Поручик Леонтьев. Погиб под станицей Кореновской в марте 1918 года.

Подпоручик Клюев и еще двое офицеров. Погибли под станицей Лабинской в марте 1918 года.

Прапорщик Кравченко. Погиб под станицей Новодмитриевской в марте 1918 года.

Прапорщик Лойко и еще четверо офицеров первой роты. Погибли под Екатеринодаром в мае 1918 года.