Флёр
Шрифт:
Быстро-быстро, чуть ли не в панике, чтобы не дай Бог не пропустить такой момент, он сбросил мундир и жилет, снял панталоны с чулками. Как хорошо, что он до этого освободился от тяжелых сапог! В одной рубашке нырнув к ней под одеяло, он улегся рядом. Флер напряглась, напружинилась, но Петру казалось, что это происходит скорее от удивления, чем от желания оказать сопротивление. Но его тело напряглось совершенно по другим причинам. Он тратил все силы, чтобы тихо, спокойно держать ее в своих объятиях, пока от тепла она вся не расслабится.
Петр поцеловал ее в щеку, и, к его облегчению, она, повернув к нему голову, подставила
Он целовал ее, а свободной рукой ласкал плечико и грудь, на сей раз она сильнее прильнула к нему, пытаясь понять это чувство, столь новое, столь необычное для нее. Петр почувствовал, что ей хочется говорить, и был этому рад, так как никогда не занимался любовью в гробовой тишине.
— Что с тобой Флер? Скажи. Тебе хорошо? Ты чувствуешь, как это приятно?
— Да, — прошептала она. Нет, она этого не стыдилась, только робела. Сосок ее был таким же твердым, как и вначале, но ее не привычный к таким ощущениям мозг не знал, что же думать об этом. — Это…
— Что, дорогая? — предвосхитил он ее вопрос. — Все в порядке? Об этом ты хочешь меня спросить? Я чувствую, что тело твое говорит — все хорошо! Ты ведь тоже это чувствуешь, разве нет?
— Да, — повторила она, и в голосе ее звучало только сомнение, но не сопротивление. Флер было так приятно, что она не имела ничего против таких ощущений. Когда же он отнял от груди руку, ее охватило разочарование.
Теперь его рука оказалась у нее на талии.
— Ты так красива, — шептал ей Петр судорожно, словно в агонии. Он ласкал Флер неторопливо, и кожа ее, казалось, вся трепетала под его твердой, теплой рукой. Она подумала: вот почему кошка выгибает спинку, когда ее ласкаешь и гладишь. Но как только его тонкие пальцы подползли к самому заветному, запретному месту, она почувствовала себя вправе выразить, хотя и неохотно, протест.
— Петр! Не смей!
— Нет, нет, успокойся! — ответил он, закрывая ей рот поцелуем, а тем временем пальцы его медленно продолжали свое движение к цели. — Ну позволь.
— Я не могу, прошу тебя, не могу.
Но в ее словах Петр услышал вопрос. Он с самым невинным видом накрыл ладонью ее мягкий треугольник, на котором рука его замерла.
— Ты вполне можешь. Только позволь. Позволь мне. Я доставлю тебе удовольствие, такое удовольствие, моя любовь.
Но об этом заветном месте было всегда запрещено даже думать, не то что говорить. Оно было настолько запретным, что для его обозначения в лексиконе Флер не было слова, — нечто невидимое глазу, скрытое в темноте, нечто рожденное в темнице, которое никогда не увидит дневной свет. Она ничего об этом не знала. Ей хотелось возразить, она чувствовала, что должна это сделать. Но Петр снова прильнул губами к ее рту, и Флер стало ясно, что ей никогда не насытиться этим теплым поразительным удовольствием, которое она получала, целуя его. И когда его рука продолжила движение в темноте, она уступила.
Оторвав от него губы, Флер глубоко вздохнула. Она хотела понять, что же с ней такое происходит. Подняв над ней голову, Петр смотрел на нее. И она искала его лицо. Мой учитель, — беззаботно думала она про себя.
— Тебе приятно? — нежно спросил он.
Она кивнула, хотя слово «приятно» казалось
Но его слова удерживали ее пока, как опытный наездник удерживает беспокойную лошадь, стремящуюся поскорее перейти на галоп.
— Что скажешь, мой цветочек? Я доставляю тебе удовольствие?
— Да, конечно!
— Значит, все хорошо. Да, пусть это произойдет, произойдет сейчас. Это очень приятно. Моя дорогая, любовь моя.
— Петр, — произнесла она. Неужели это он доставляет ей такое восхитительное удовольствие? Она смотрела в знакомое лицо, и оно казалось ей таким любимым, таким надежным и уверенным. Теперь оно стало частью еще чего-то чудесного, иного, непостижимого. Флер вдруг почувствовала громадную, заливающую ее всю с головы до ног благодарность к нему. И он прочитал это в ее глазах.
— Не хочешь ли доставить удовольствие и мне?
— Да!
— Тогда дай руку.
Перестав ее ласкать, Петр взял ее за руку и убрал вниз под одеяло. Флер почувствовала, как ее пальцы обхватили что-то гладкое, теплое и твердое. Ей еще никогда прежде не приходилось ощущать такой гладкости, такой теплоты, может быть только тогда, когда она прикасалась рукой к тому месту за ухом лошади, где большая вена несет свой поток. Он, держа Флер за руку своей, направлял ее движения, и вдруг все его тело ответило на них. Ах, значит, это была та запретная его часть! Она обжигала, жалила ее жаром будущей жизни.
— Это ты? — спросила она с сомнением в голосе.
— Да, я, — ответил он. Его рука снова начала ее ласкать.
Терзающее удовольствие возобновилось с новой силой, с новым, неизведанным приливом. Дыхание у нее участилось, и она слышала, как тяжело дышал и он, будто оба они неслись в неведомое по беговой дорожке. Из груди ее вырывались стоны, как от острой боли.
— Ну, что? — зашептал он ей на ухо. — Скажи, не бойся. Тебе чего-то хочется? Чего же ты хочешь, дорогая?
— Я хочу еще! — только и удалось ей произнести.
— Чего еще?
— Не знаю.
— Ты хочешь меня? Так и скажи. Скажи: я хочу тебя. Ну-ка скажи, мой цветочек. Скажи!
— Я хочу тебя, — прошептала она, и не солгала. Флер, правда, не знала, чего она от него хотела, но она хотела его, по крайней мере это ей было ясно.
— В таком случае я буду твой.
Петр убрал свою руку, и Флер тотчас же охватило острое чувство утраты. Но он, повернувшись, опустился на нее, прижался к ней всем телом. Когда она поняла, что он делает, у нее от удивления расширились глаза. Это ее потрясло, но этого она хотела, именно этого требовало ее тело. Вот, значит, как это происходит. Почему же она прежде не догадывалась? Петр приподнялся над ней на руках, а она, прикасаясь к нему, чувствовала, как напрягся у него каждый мускул. «Стало быть, такое же происходит и с ним, не только со мной, — подумала она. — Он чувствует то же, что и я».