Флэшмен
Шрифт:
Беда в том, что афганцы смеются совсем не так, как англичане. Они хихикают, а Бернс загоготал. Я заметил, как кто-то посмотрел на нас, и, схватив одной рукой Бернса, другой — Чарли, попытался увести их прочь, когда меня оттолкнули в сторону, и здоровенный фанатик вцепился Бернсу в плечо и развернул его лицом к себе.
— Джао, хубши! — огрызнулся Бернс и сбросил его руку.
Но парень продолжал пялиться и вдруг как завизжит:
— Машалла! Братья, это же Секундар Бернс!
На мгновение наступила тишина, сменившаяся затем громовым криком. Великан-гази выхватил хайберский нож, Бернс задержал его руку, не давая нанести удар, но тут на нас бросились еще человек
— Беги, Чарли, беги!
Рядом начинался переулок, Чарли стоял к нему ближе других и мог спрятаться, но заколебался, и продолжал стоять, побелев, как мел. Бернс одним прыжком оказался между ним и подступающими афганцами. Секундар выхватил свой хайберский нож, отбил удар ближайшего гази и снова крикнул:
— Удирай, Чарли! Быстрее!
Видя, что Чарли, словно окаменев, не трогается с места, Бернс стал буквально умолять его:
— Ну беги же, малыш! Пожалуйста!
Это были последние его слова. Хайберский нож обрушился на его плечо, и он упал навзничь, обливаясь кровью, потом толпа склонилась над ним, рубя и пиная. Наверное, он еще не успел коснуться земли, как получил полдюжины смертельных ран. Чарли издал крик ужаса и бросился к брату. Ему не удалось пробежать и трех шагов, как его изрубили на части.
Это длилось считанные секунды, поэтому я мог все видеть. Потом у меня самого оказалась куча хлопот. Перепрыгнув через человека, которого ударил, я ринулся к переулку, но какой-то гази опередил меня, закричал и замахнулся на меня саблей. Я выхватил свой клинок и отбил его удар, но путь был отрезан, а толпа уже дышала мне в затылок. Я повернулся, дико размахивая саблей, и они на мгновение подались назад. Я успел прижаться спиной к стене дома, и тут они опять двинулись на меня. Клинки засверкали у меня перед глазами. Я сделал выпад в направлении оскаленных лиц и услышал в ответ крики и проклятия. Тут что-то со страшной силой ударило меня в живот, и я рухнул под натиском кучи тел. Чья-то нога наступила мне на бедро. «Боже милосердный, — подумал я, — вот и смерть». В этот миг в памяти моей почему-то всплыло, как меня зажали так же вот во время матча по регби в школе. Почувствовав удар по голове, я уже ожидал болезненного укуса стали. Далее — ничего не помню. [XIV*]
VIII
Очнувшись, я обнаружил, что лежу на деревянном полу, уткнувшись лицом в доски. Голова у меня буквально раскалывалась, а при попытке приподнять ее оказалось, что лицо мое приклеено к древесине засохшей кровью, и, отлепившись, я вскрикнул от боли.
Первое, что увидел, — это башмаки из прекрасной желтой кожи, стоящие ярдах в двух от меня, над ними показались шаровары, потом черная накидка, зеленый кушак с продетыми за него большими пальцами рук, а еще выше — ухмыляющееся смуглое лицо со светло-серыми глазами под островерхим шлемом. Я вспомнил это лицо, знакомое мне по визиту в Могалу и даже в таком тяжелом состоянии сообразил, что дело совсем плохо. Лицо принадлежало моему старому врагу, Гюль-Шаху.
Он медленно подошел ко мне и пнул под ребра. Я попытался заговорить, и первые слова, которые исторг мой хриплый голос, были:
— Я жив.
— Это ненадолго, — заверил меня Гюль-Шах. Он присел рядом со мной на корточки, скалясь в волчьей ухмылке. — Скажи-ка, Флэшмен, каково это, умирать?
— Что ты имеешь в виду? — прохрипел я.
Он щелкнул пальцами.
— Там, на улице, ты лежал ниц, над тобой взметнулись ножи, и только мое скромное вмешательство
Я подозревал, что такие вопросы не сулят ничего доброго: от злого взгляда этой скотины по коже у меня забегали мурашки. Но мне показалось, что лучше ответить.
— Это было ужасно, — говорю я.
Он рассмеялся, запрокинув назад голову и раскачиваясь на пятках, а другие засмеялись вместе с ним. Я заметил, что кроме нас в комнате еще с полудюжины человек — по большей части гази. Они сгрудились, чтобы посмотреть на меня, и взгляды их были даже злобнее, чем у Гюль-Шаха.
Вдоволь насмеявшись, он наклонился ко мне.
— Это будет еще ужаснее, — заявил он и плюнул мне в лицо. От него страшно несло чесноком.
Я попытался предпринять что-нибудь и спросил, почему он спас меня. Гюль выпрямился и пнул меня еще раз.
— Да, почему? — передразнил он меня.
Я не мог понять, что у него на уме, да и не хотел. Но склонен был истолковать совершенное им в свою пользу.
— Я очень благодарен вам, сэр, — говорю я, — за ваше своевременное вмешательство. Вы будете вознаграждены — вы все…
— Еще как будем, — говорит Гюль-Шах. — Поднимите его.
Меня подняли на ноги, скрутив руки за спиной. Я продолжал твердить, что если они доставят меня в военный городок, их услуги будут щедро оплачены, а они просто умирали со смеху.
— Плату с британцев мы берем только кровью, — говорит Гюль. — И прежде всего с тебя.
— За что, черт побери? — вскричал я.
— Как ты думаешь, почему я не позволил гази растерзать тебя? — спрашивает он. — Может быть, желая спасти твою бесценную шкуру? Преподнести тебя в качестве предложения о мире твоим людям? — Его лицо вплотную приблизилось к моему. — А ты не забыл танцовщицу по имени Нариман, ублюдок? Конечно, еще одна приглянувшаяся тебе шлюха, которой ты попользовался и забыл. Ты такой же, как и все вы — свиньи-феринджи. Вы думаете, что вправе забирать наших женщин, нашу страну, нашу честь и топтать их ногами. Мы ведь не в счет, верно? А когда все сделано: наши женщины обесчещены, а сокровища украдены, вы смеетесь и пожимаете плечами, дети блудливой суки! — Последние слова он прокричал мне в лицо, на губах у него выступила пена.
— Я не хотел причинить ей вреда, — начал было я, но он ударил меня по щеке. Гюль-Шах буквально задыхался от гнева. Усилием воли он попытался взять себя в руки.
— Ее нет здесь, — произнес он наконец — иначе я отдал бы тебя ей, и тогда ты узнал бы, что такое ад еще до смерти. Ну ладно, у нас найдется что предложить тебе на замену.
— Послушай, — начал я. — Я прошу прощения за все, что сделал. Клянусь, я понятия не имел, что тебе так важна эта девчонка. Готов принести извинения, любые, какие только захочешь. Я богатый человек, на самом деле богатый.
Я продолжал увещевать его обещанием заплатить любой выкуп и компенсацию за девушку, и на минуту он замолчал.
— Продолжай, — сказал он мне, когда я чуть замялся. — Так приятно слушать.
И я продолжил, но жестокий смех дал мне понять, что надо мной просто издеваются, и я смолк.
— Итак, приступим, — говорит Гюль. — Поверь мне, Флэшмен, я хотел бы сто раз убить тебя, но время дорого. Есть еще и другие глотки кроме твоей, а мы люди нетерпеливые. Но мы постараемся сделать твой уход запоминающимся, и ты снова расскажешь мне, что чувствует умирающий человек. Унесите его.