Флигель-Адъютант
Шрифт:
— На двести двадцать четыре, — сказал Иван и широко улыбнулся.
XII ГОСПОДА ЮНКЕРА
Пять плацкартных вагонов выделили исключительно юнкерам. Еще пять — товарных, опломбированных, были прицеплены в хвосте. Снабжение у погранцов оказалось на уровне — на каждом спальном месте стояла картонная коробка с пайком: пару банок с консервами, галеты, шоколад, даже сухофрукты. Благо, тут, на юге, с ними проблем не было. У Верещагина и унтеров — ещё и коньяк в маленьких стеклянных бутылочках, по полштофа,
В нашем вагоне — «штабном», как окрестил его Верещагин, ибо расположился там сам, седобородый железнодорожник в синей форменке отнесся к парням как к родным.
— Внучата, а печенье шоколадное, хрустящее, свежее будете? — и шел открывать большую коробку с шоколадным печеньем.
Из своего кармана потом платить же будет!
— Господин проводник! Зайдите к нам пожалуйста, — позвал его я.
— Меня все Ермолаичем зовут, и вы зовите…
— Так точно… Ермолаич, присаживайтесь!
Он сел на краешек сиденья, осторожно отодвинув ноги спящего Царёва — тот провалился в объятия Морфея сразу же, как только принял горизонтальное положение.
— Так чего хотели-то, господа офицера?
— Вот, возьмите, — я пододвинул к нему столбик монет. — Вы ребят кормите-поите, а среди проводников миллионеров отродясь не водилось.
— Ой, да бросьте вы! Куда мне то жалованье тратить? Я всю жизнь в поезде… А хлопчики эти… — он потер переносицу, глаза его заблестели. — Внучат двое у меня погибли, близнецы были… Вот такие же, зеленые совсем, по девятнадцать годков им исполнилось, когда на фронт пошли. С тевтонцами воевали — и ни царапины, а как с «синими» всё понятно стало — они в имперские добровольцы записались… И под Клёном погибли.
Под Клёном. Я скрипнул зубами.
— Ермолаич, я там был. Поручиком еще. По-кретински получилось всё, если честно… Город мы взяли и самого Новодворского пленили, но народу полегло в дурацких «обходных маневрах» — целое кладбище…
— Ну вот, видите… — проводник хлопнул себя ладоням по коленям. — Потому пойду-ка я в четвертое купе чайку принесу.
Поезд мчал нас по предгорьям Кафа, изредка ныряя в туннели, а иногда проходя над самым обрывом, за которым открывались великолепные виды.
— Отец мой, Павел Артемьевич, тоже в Пограничном корпусе всю жизнь. Для него таможня — второй дом. Вроде как писал мне — на пенсию вышел, маменька павлинов завела… Но не верю я ему. Как пить дать старик учудит какой пердимонокль… В прошлый раз гарем местного бая спасал вместе с какими-то бывшими лоялистами, потом — на баркасе едва не подорвался. А еще маменька писала — он дома пулемет прячет! — попивая чай рассказывал штабс-капитан Верещагин.
Я усмехнулся:
— Матёрый, должно быть, мужик!
— А то! Ему предлагали должность заместителя командира корпуса, а потом какой-то мазунчик ему мзду совал, многие тыщщи, чтобы тот в его пользу от поста отказался… И получил в рожу. Да как получил! Перелом лицевой кости, и вывих челюсти. Батеньку после
— Принципиальный?
— А то! Имперец до мозга костей. Дай Бог, курс выпущу — навещу их с матерью…
Мы пили чай, смотрели в окно, слушали, как сопят юнкера на своих полках, наверстывая походный недосып. Верещагин задумчиво смотрел на небольшую фотокарточку, на которой был изображен крупнотелый, но очень похожий на штабс-капитана обаятельный мужчина с пышными усами, и женщина с красивыми, но властными чертами лица. Наверное, родители?
Спрашивать не хотелось. Ни к чему это.
Резкое торможение поезда — штука малоприятная. Посыпались с полок юнкера, металлический визг колес ударил по ушам, кругом слышалась брань и глухие стоны.
Царёв, оказавшийся на полу, попытался резко вскочить, ударился о раскладной столик, и осел обратно.
— Уй-юй! — только и сказал он.
— Оружие к бою!
– Верещагин сориентировался моментально. — Эстандарт-юнкера — доложить о травмах среди личного состава. Унтера — наладить связь с вагонами.
Глянув на меня, он вопросительно поднял брови.
— Мы — наружу, оглядимся.
— Благодарю, господин полковник.
Ему с одной стороны не хотелось оставлять своих ребят, а с другой — гнать их наружу с перепугу — это создавать дополнительную панику. Нужно было провести рекогносцировку, и мы с Иваном для этого подходили куда лучше. Верещагин одобрительно кивнул, когда в руках Царёва появились автоматические пистолеты, а я крутанул револьвер барабана и полез в саквояж за гранатой. Ситуация тревожная, такой аргумент в случае чего лишним не будет…
Пока мы шли к тамбуру, я спросил у Ивана Васильевича:
— Тебя с пистолетами не Вознесенский учил обращаться?
— И со скрипкой, и с пистолетами — он. Но мне до него в этом деле как до неба…
Ермолаич уже был снаружи.
— Оползень. Пути завалило… Чертовщина какая-то, никогда тут никаких оползней не было! Зимой, бывает, лавина сходит — ну это расчистить можно, а тут… Да сами взгляните!
Завал действительно производил впечатление. Целая гора отменных, крупных камней скрыла под собой железнодорожные пути. Я подошел поближе. В воздухе витал хорошо знакомый сладковатый запах. Нитроглицерин? Динамит?
— Иван, сейчас с самым беспечным видом возвращаешься в поезд. Скажешь Верещагину, что это — диверсия. Пусть воспользуются окнами и покинут состав как можно быстрее, единовременно, и займут круговую оборону.
Царёв серьезно кивнул, наклонился, поднял какой-то камешек, и, подбрасывая его в ладони, пошел к вагону.
Мой взгляд лихорадочно шарил по окрестностям. Справа от нас возвышался каменистый, практически лишенный растительности, довольно крутой склон метров десяти или пятнадцати в высоту. Слева — поросшее лесом ущелье. На что рассчитывали неведомые злоумышленники?