Фонтенбло
Шрифт:
«Сегодня со мной Фан-фан – мы вместе обедали. Она в порядке. К тому, что я тебе уже говорила, добавить нечего; здесь я беднее, чем тогда, когда жила в Париже… Если бы я хотела быть богатой, деньги, которые уходят на все эти вещи (мебель, книги, картины, скульптуры, которыми мадам де Помпадур украшала Фонтенбло – прим. авт.), могли бы приносить мне солидный доход, но я этого никогда не хотела. Я не позволю судьбе сделать меня несчастной – обидеть меня можно только через чувства…»
«Ты прав, что так редко навещаешь меня в Фонтенбло. Если бы ты знал его лучше, то еще больше невзлюбил бы его».
Мадам де Помпадур терпела пребывание в Фонтенбло исключительно из-за огромной любви к Людовику. Ее часто обижали, и подчас даже сам венценосный любовник, когда был не в духе, особенно
– Посмотрите, как хорош этот маленький мальчик! – воскликнула маркиза.
– И что с того? – буркнул Людовик.
– Но ведь он – точная копия своего отца! – продолжала маркиза, не чувствуя, что надвигается буря.
Людовик помрачнел и процедил сквозь зубы:
– Да что вы, мадам? Неужели? А я-то и понятия не имел, что у вас были настолько теплые отношения с господином де Вантимилем.
Ответ был очень резким, но маркиза все же решила продолжить разговор, невзирая на то, что с ее стороны это выглядело более чем опрометчиво. Опустив глаза и не смея взглянуть в лицо обожаемому королю, она пролепетала:
– Эти милые детишки смогли бы стать прелестной парой.
Король так холодно взглянул на нее, словно ледяной водой окатил, и ни слова в ответ не произнес. О разговоре с любовницей он забыл в ту же секунду.
– Он никогда не изменится, – со слезами в голосе сказала горничной мадам де Помпадур. – Как бы я хотела, чтобы этот милый мальчик стал мужем моей дочери! Я предпочла бы его всем прочим герцогам королевского двора. Мне было бы так приятно думать, что в моих внуках течет моя кровь и его – Людовика. Большего счастья я и желать для себя не могла бы.
А дальше произошел случай и того хуже. Маркизе все-таки пришлось обратить внимание и на других герцогов, и свой выбор она наконец остановила на сыне герцога Ришелье, герцоге де Фронсак. Ответ Ришелье звучал холодно и надменно:
– Мой сын по матери, – заявил он, – имеет честь принадлежать к роду Лотарингских принцев. Прежде чем строить матримониальные планы, касающиеся мальчика, мне придется сначала вести переговоры с принцами нашей семьи.
Мадам де Помпадур сразу же поняла намек Ришелье. Конечно, она может рассчитывать на неплохие партии для своей любимой Александрины, но лучшие женихи – принцы крови и герцоги, пусть даже batards, ей недосягаемы. Ей пришлось смириться и обручить дочь с малолетним сыном герцога де Шолна, герцогом де Пикиньи. Было решено поженить пару, когда невесте исполнится 13 лет. К несчастью, в монастыре, где проходило обучение Александрины, с девочкой случился внезапный приступ аппендицита, и мать даже не успела приехать к ней. Александрина скончалась. Ей было всего 10 лет. Для мадам де Помпадур это означало конец жизни. Она не находила себе места от горя, и врачи начинали опасаться, что у нее может начаться горячка, а учитывая слабое здоровье маркизы, не исключено, что она умрет вслед за дочерью. Обожавший внучку господин де Пуассон так и не оправился от удара; он пережил Александрину всего на четыре дня. Тяжело переживал утрату Фан-фан и ее брат Мариньи.
Что касается короля, его гораздо больше беспокоило в это время состояние здоровья маркизы. Он не покидал ее комнат в Фонтенбло ни на минуту, часами не отходил от ее постели и, видя такую искреннюю любовь и привязанность к ней, она вернулась в этот мир. Только ради него. Едва сумев взять себя в руки, мадам де Помпадур снова начала появляться при дворе. Она смогла даже выйти на сцену на своей Посольской лестнице. Давали представление «Троянцы», и маркиза,
Маркиза до конца жизни не смогла оправиться от этого страшного удара – смерти дочери. Ей было не для чего жить, будущее не сулило ничего, кроме унылой старости и смерти. Чудес в ее жизни больше не произойдет. Она с невиданной доселе силой стала испытывать пристрастие к кошкам и собакам, и животные платили ей ответной любовью.
Она была просто уставшей женщиной, глубоко страдающей, потерявшей ребенка, но в обществе, как и раньше, пользовалась скверной славой, поскольку носила статус королевской фаворитки. Непопулярность мадам де Помпадур стремительно увеличивалась. Если королевской политикой были недовольны, то корень зла всегда искали именно в ней. При королевском дворе быстро расходились пасквильные стишки под названием «пуассонады». Эти, с позволения сказать, опусы никогда не имели автора, и получала их маркиза сотнями. Они были не только бесцветны, но и омерзительно-грязны, да к тому же неоригинальны: в каждом таком стишке обыгрывалось на все лады девичье имя маркизы (poisson в переводе с французского означает «рыба»), они так и эдак склоняли несчастную женщину, а игра слов не позволит перевести их на русский язык. Любопытно, что авторами большинства памфлетов были сами придворные. Однажды мадам де Помпадур остановила в галерее Фонтенбло шефа полиции, своего большого друга. Как обычно, ее окружала целая толпа придворных, и насмешливые молодые люди с издевательскими нотками в голосе поинтересовались, отчего парижская полиция до сих пор не может схватить сочинителя гнусных пасквилей.
– Господа, – учтиво ответил шеф полиции. – В Париже я прекрасно всех знаю и свои обязанности исполняю очень хорошо. Но, находясь в Фонтенбло, я теряю эту уверенность. – Он бросил быстрый взгляд на придворных и укоризненно покачал головой.
А стихи распространялись в Париже с невероятной скоростью. Часто, наряду с королевской фавориткой, героем этих опусов становился сам король. В глазах народа оба этих имени были связаны неразрывно, им приписывали самые немыслимые прегрешения. Если они устраивали представления или праздники, или выезжали на охоту, значит, бесконтрольно тратили деньги из казны; если чем-нибудь занимались, то все, по мнению памфлетистов, делалось не так. Если же двор в Фонтенбло забывал о развлечениях, говорили, будто мадам де Помпадур ревнует короля к другим женщинам, не хочет, чтобы он видел прекрасные молодые лица. Стоило маркизе предпринять ремонт в Фонтенбло или затеять переделку, то и вслед за этим следовал памфлет о том, что ее строительство выглядит так жалко, что не может быть достойным даже откупщика.
Если маркиза приобретала для Фонтенбло коллекции книг и картин, изумительные произведения искусства, каждый налогоплательщик в стране был уверен: все эти расходы оплачиваются из его кармана. Но самое страшное, что маркиза и на самом деле питала страсть ко всему изящному. Она заводила редких птиц, по ее просьбе в лесу Фонтенбло строились романтичные, увитые цветочными гирляндами павильоны, которые существовали всего одно лето, а потом сносились. Король обожал гулять по павильонам мадам де Помпадур. Благодаря ей он также полюбил все изящное, а главное, как говорили современники, она «привила ему вкус к дорогим предметам временного пользования». И если таково было мнение и принца де Крои, то что говорить об огромной массе простых людей? То, что маркиза не знала себе равных на сцене и вообще в искусстве, являлось дурным тоном, поскольку подобное увлечение имело характер преходящий, да и вложения делать в эту сферу было крайне невыгодно. Одним словом, маркиза прославилась как женщина, умеющая красиво жить, но не более.