Формула бессмертия
Шрифт:
С одним лишь другом, с милою моей...
– Вот так идиллия! С кем это вы хотите бежать в пустыню и для чего?
– весело спросил Альберт.
Отец поднял на него грустные, задумчивые глаза...
– Ах, это ты, Альб! Миджея очень хорошо читает. Слушая ее, я вспоминаю свою молодость.
– Завидую, тебе, наверное, есть что вспомнить. Кстати, ты так редко мне рассказывал о своих молодых годах.
Девушка закрыла книгу и тихонько вышла из комнаты. Альберт подсел к отцу поближе и сказал:
– Плохо, что ты ушел
И он рассказал отцу о грудностях, с которыми столкнулся в первые же дни. По мере того как он говорил, лицо отца принимало все более и более жесткое, даже враждебное выражение. Наконец он порывисто поднялся и сказал:
– Достаточно. Я знаю, это совершенно безнадежная задача и на нее просто не имеет смысла тратить силы и время.
– Но ведь остальные хромосомы человека были расшифрованы, - возразил Альберт.
– Там другое дело. Они построены однотипно. Достаточно развернуть формулу инициатора - и остальное вытянется, как на ниточке. В Х- и У-хромосомах такой формулы нет. Здесь однородная последовательность нуклеотидов...
Вдруг он умолк. В комнате водворилась тишина. Окно было широко раскрыто в парк, и оттуда доносился легкий шелест листьев каштана, едва слышное жужжание ночных насекомых и... пение. Песня была очень простой, мелодичной и знакомой. Она почемуто напомнила Альбу далекие годы детства: высокая цветочная клумба, густо поросшая азалиями, и он совсем-совсем маленький мальчик, а за клумбой кто-то поет эту песню. Он бежит вокруг клумбы, хочет во что бы то ни стало увидеть ту, что поет, а она уходит от него и иногда, прервав пение, зовет милым, нежным голосом:
– Ну-ка, Альб, поймай меня!
И он все бежит, бежит, в глазах мелькают пестрые цветы, и никак не может догнать неуловимый, чудесный, родной голое. Тогда он бросается на клумбу, ползет в джунглях цветов и плачет...
– Кто это поет?
– спросил он отца, едва шевеля губами.
– Это? Разве ты не догадываешься?
– Он тяжело опустился в качалку.
– Нет.
– Это поет Миджея.
Несколько минут они молчали. Почему так порывисто дышал отец? Его бледные руки нервно сжимали край стола. Заметив пристальный взгляд сына, он вдруг заявил нарочито равнодушным тоном:
– У девушки милый голос, не правда ли? А что касается Хи У-хромосом человека, то передай профессору Биркгоффу мое мнение: задача безнадежная. Я не понимаю, какой смысл ею заниматься.
– Какой смысл заниматься?
– как эхо повторил Альб. Странно. Всю жизнь ты только тем и занимался, что в деталях исследовал молекулярную структуру наследственного вещества. А теперь...
Отец прервал его резким движением руки.
– Существуют исследования, которые совершенно не оправданы... с этической и моральной точки зрения. И вообще, Альберт, я очень устал. Я хочу уснуть.
Покидая кабинет, Альберт заметил, что отец
Альб вышел в парк и медленно побрел по сырым от вечерней росы, уже темным дорожкам к тому месту, откуда раздавалось пение Миджеи. Она сидела на каменной скамейке перед небольшим бассейном.
– О!
– воскликнула она, когда Альб внезапно появился перед ней.
– Боже, как вы меня напугали! Разве можно так, господин Альберт. Я не люблю, когда что-нибудь происходит внезапно.
Он сел рядом, и они долго молчали. Где-то шумела струя воды. Вдоль изгороди по асфальтовой дороге иногда пролетала автомашина.
– Миджея, тебе нравится у нас?
– спросил Альберт.
– Очень. Вы знаете, я чувствую себя здесь как дома. По правде говоря, даже лучше, чем дома.
– А где ваш дом?
– В Кабле. Это отсюда сто километров на север. Но я не люблю Кабле. Когда отец и мать уехали в Австралию, мне там стало так тоскливо. Я очень благодарна вашему отцу за то, что он взял меня к себе...
"Кабле, Кабле..." Альб смутно вспоминал название местечка, оно как будто бы упоминалось в их доме.
– Вы любите своих отца и мать?
– спросил он, сам не зная почему.
Некоторое время она не отвечала. Чувствовалось что ее смутил неожиданный вопрос.
– А разве можно не любить своих родителей?
В голосе Миджеи послышалась нотка горечи. Вдруг она засмеялась.
– Странно. Я никогда не задумывалась над тем, люблю ли я их. А теперь я поняла: я перестала их по-настоящему любить после того, как к нам зачастил ходить господин Хорш.
– А кто такой Хорш?
– Очень неприятный господин. Он похож на доктора. Наверное, он действительно доктор, потому что всякий раз, как он к нам приходил, он меня выслушивал, выстукивал и несколько раз брал кровь на исследование, хотя я была совершенно здорова. Мне было очень обидно, что мои папа и мама позволяли ему все это делать... Как будто бы то, что делал господин Хорш, их совсем не касалось. Они оставляли меня с ним наедине, а сами уходили. Он очень неприятный доктор, особенно когда улыбается.
Альберту стало жаль девочку, он тихонько обнял ее за плечи. Она доверчиво прижалась к нему и подетски пролепетала:
– Прохладно, Альб, правда?
– Правда, милая.
Она обвила своими тоненькими ручонками его шею и спрятала лицо у него на груди.
Казалось, Миджея обрела какой-то удивительный покой, полное забвение всех земных невзгод и страданий. Она глубоко вздохнула, потянулась, еще крепче обвила его шею. Альберт встал и понес ее, спящую, через парк к уже темному дому, чувствуя ее горячее дыхание у себя на щеке.