Формула ЧЧ

Офин Эмиль Михайлович

Так размышлял на ходу Клим. Он шел всю дорогу впереди ребят и первым раскрыл коричневую дверь.

Глава пятая

СТАРЫЙ УЧИТЕЛЬ

В вестибюле возле гардероба расхаживал кудлатый парень с красной повязкой на рукаве кожаной куртки; от него попахивало бензином.

— Знаю, знаю, к кому вы идете, — сказал он басом. — Старший техник-лейтенант уже ждет вас. Жмите на полном газу вон туда. Понятно?

Через дверь под лестницей пионеры вышли на залитый асфальтом широкий чистый двор. Там было несколько боксов-гаражей. Возле одного из них, на котором висела табличка: «Практический автокласс», стоял Сергей Павлович.

Он взял под козырек и сказал серьезно:

— Здравствуйте,

товарищи. Сейчас доложу директору, что вы прибыли. Он обещал заняться с вами. А я должен идти к курсантам принимать зачеты. Освобожусь попозднее. — Щепкин открыл ворота автокласса. — Вы пока подождите здесь. Заходите, пожалуйста.

Он козырнул пионерам ещё раз. Улыбнулся и ушел, стуча начищенными сапогами по асфальту.

Ребята вошли в «класс», расселись на табуреты возле столов, начали осматриваться.

— Ух, как здесь здорово!

— Вот это я понимаю!

— Прямо торжество конструкторской мысли, — сказал Славка.

— Ой! А это что за чучело такое? — воскликнула Нинка. — Глядите-ка, ребята.

Все поглядели и засмеялись.

Представьте себе светлое бетонированное помещение, где выстроились, как на параде, грузовики новейших марок, два мотоцикла, красный автопылесос и сверкающий полировкой бежевый «москвич»; а на стендах вдоль стен — двигатели, коробки передач, задние мосты, электрооборудование; и вдруг среди этого «торжества конструкторской мысли», будто клякса в тетрадке между красивых строчек, затесалась какая-то «бывшая» машина на раскоряченных колесиках с деревянными спицами — высокая, нескладная, похожая на допотопный шарабан, из которого навсегда выпрягли лошадей.

Пионеры повскакивали с табуретов, подошли поближе к этой машине. На медном тупорылом радиаторе стояла заводская марка: «Русский Балтик».

— Действительно, чучело, — сказала Лера.

— Доисторическое ископаемое, — сказал Симка.

— Его бы надо в музей транспортных средств отсталой царской России, — сказал Славка.

А Клим сказал:

— Тс-с-с… — и приложил палец к губам.

Все обернулись и увидели незнакомого мужчину.

Заложив руки за спину, он стоял в раскрытых воротах. Ветер трепал его редкую седую бородку, а солнце освещало сухую фигуру в застегнутом на все пуговицы френче и отражалось в круглых очках так, что ребятам вдруг почему-то сделалось неловко.

— Здравствуйте, товарищи пионеры. Я вижу, здесь у нас не всё вам нравится?

Ребята смутились; ясно, этот старик слышал их разговор. Ну, и пусть! Что тут особенного, в конце концов? Славка ответил за всех:

— Нет, нам нравится. Но нам непонятно: зачем здесь эта машина? Разве можно по ней чему-нибудь научиться? Вот я и сказал, что её надо бы в музей.

Старик молча слушал высокого молодого Славку, и, может, потому, что ему приходилось смотреть снизу вверх, ребятам показалось, будто его бородка торчит по-боевому.

— В музей, говоришь? Ну что ж, может, ты и прав… — Он задумчиво посмотрел на «Русский Балтик», и очки его опять блеснули. — Я вот шел сюда и прикидывал: о чем бы мне с вами поговорить, что показать. А вы сами облегчили мне эту задачу. Садитесь… Сейчас я, как видите, очень пожилой человек, а когда-то, когда я был ещё мальчишкой, произошел со мной один случай… Впрочем, расскажу все по порядку. Отца не помню, а мать работала тогда судомойкой здесь, в Питере, в госпитале на Суворовском проспекте. В начале девятьсот семнадцатого года наступило тревожное время. Мать отправила меня к бабке в Малую Вишеру. Пожил я там с полгода, бабка моя вдруг в одну ночь померла. Хозяйства у неё не было никакого, в прачках она служила; деваться мне стало некуда, кроме как пробираться обратно в Питер к матери. В ту пору поезда по Николаевской дороге ходили

кое-как. Ни денег у меня, ни жратвы. А было мне от роду всего тринадцать лет. Где на товарный прицеплюсь, где — пешком. Словом, добрался я, наконец, до станции Фарфоровский Пост. Проплутал меж лачуг и заводских корпусов и вышел на проспект к Неве, около железнодорожного моста. Ну, думаю, теперь не собьюсь — Нева приведет к Смольному, а там до госпиталя рукой подать. И начал я тут осматриваться, нельзя ли прицепиться на какой-нибудь трамвай. Смотрю, в городе творится что-то: пролетки взад-вперед носятся, люди ходят толпами, песни поют, несут флаги — кто красные, кто черные. На меня, конечно, никто внимания не обращает, а я сомлел: есть хочу до смерти, живот подводит. Солнце печет, прямо сил нет, ноги не идут, в голове мутится. Присел я у дороги под опору моста, в тень, а сам думаю только про то, как я к мамке приду и как она отведет меня на кухню к хромому солдату Никифору; у того на сковородах шипит, в котлах булькает и щами так хорошо пахнет!.. Встал я, хотел поскорее в госпиталь идти, да мост надо мной словно бы качнулся, в глазах стало темно. Издали чуть доносится песня: «Вихри враждебные воют над нами…» Как будто сон на меня нашел. А потом слышу, тарахтит что-то совсем рядом и кто-то меня теребит. Открыл я глаза, очнулся. Вижу, надо мной наклонился дядька в кожанке, росту огромного — все небо заслонил. Лицо длинное, нос картошкой. А за ним тарахтит легковая машина. Медный радиатор сопит паром, как, бывало, бабкин самовар, а на радиаторе надпись: «Русский Балтик»…

Старик помолчал. Дал ребятам оглядеть старую машину. Конечно, пионеры были удивлены и заинтересованы. Маленький Клим не удержался, спросил:

— А что же было дальше с тем мальчиком? То есть с вами?

— А вот послушай. Тот дядька в кожанке пощупал мою пустую торбу и говорит кому-то про меня, что, мол, мальчонка, видно, от голода ослаб.

А из машины сердито отвечают:

— Так дайте ему что-нибудь. Есть у вас хлеб, например?

Дядька стал рыться по карманам, а из машины его торопят:

— Возьмите мальчика сюда, не оставлять же больного на дороге. И поехали, поехали — время не ждёт.

Тут дядька приподнял меня за загривок и вместе с моим картузом и дырявыми башмаками посадил на кожаное сиденье рядом с шофером, а сам сел назад, к сердитому пассажиру. Дверка хлопнула, мотор затарахтел сильнее, и мы поехали.

Шофер дал мне сухарь, плитку постного сахара и воблину; рыба до того вкусная была, что я съел её с головой.

— Да он абсолютно здоров! — сердито крикнул пассажир. — Вы только посмотрите, как он великолепно работает челюстями. Ты откуда, мальчик? Есть у тебя родители?

Ну, я повернулся и рассказал, как два дня до Питера добирался.

А сам разглядываю того мужчину. Кепка у него высокого лба не закрывает, пальто распахнуто, бородка торчком, а под ней галстук в крапинках. А глаза — веселые и нетерпеливые.

— Скоро ли приедем? — спрашивает.

— Уже приехали, — сказал шофер, свернул в переулок и остановил машину возле железных ворот с вывеской: «Александровский механический завод».

Мужчина надвинул кепку чуть пониже и легко вышел из машины. За ним поспешил долговязый дядька в кожанке. Они хотели пройти в ворота, но дорогу им заступили два казака. Дядька заслонил от них мужчину и начал спорить.

Тут откуда-то набежали люди в спецовках и брезентовых фартуках, оттеснили казаков, и все пошли в завод. Один кричит: «Эх, и к делу же вы приехали! А то там селянский министр народу мозги крутит!» Мужчина снял кепку, зажал её в кулаке и стал что-то говорить рабочим; то на одного, то на другого бородку нацелит, а сам шагает быстрее всех, даже пальто на ходу развевается. Уж на что дядька в кожанке долговязый, и то едва за ним поспевает.

Шофер начал протирать тряпкой переднее стекло. Он был чем-то похож на повара из госпиталя, хромого Никифора. Может, пшеничными усами, а может, тем, что меня покормил. Я тоже принялся протирать стекло с другой стороны своей пустой торбой. Спрашиваю: