Форрест Гамп

Грум Уинстон

Но, к несчастью, он что-то перепутал, он наверно думал, что это третий тайм, и что у нас есть еще время, но это был четвертый, и мы потеряли этот мяч, и проиграли. Похоже, так и должно было случиться со мной.

В общем, мне было очень жаль, потому что Дженни Керран наверняка следила за игрой, и может быть, получи я этот последний мяч, и выиграй мы у Небраски, то она простила бы меня, за то, что я сделал. Но так не случилось. Тренер Брайант тоже явно очень сожалел о случившемся, но не стал ругаться, а только печально вздохнул и сказал нам:

— Хорошо, парни, на

следующий год мы выиграем!

Но только не я — для меня уже не будет никакого следующего года.

~ 5 ~

После финала Оранжевого кубка на кафедре физкультуры получили мои оценки за первый семестр, и тренер Брайант тут же вызвал меня на ковер. Видок у него был не самый добродушный.

— Форрест, — сказал он, — я еще могу понять, что ты провалил упрощенный курс английского, но чего я никак не возьму в голову — как тебе удалось получить пятерку по промежуточному свету, и кол по физре — ты, тот, кого назвали «Самым выдающимся защитником в Юговосточной лиге»!

Не хотелось мне долго объяснять тренеру Брайанту — но какого черта я должен помнить, какое расстояние между голевыми линиями на футбольном поле? А тренер продолжал угрюмо смотреть на меня.

— Форрест, — сказал он, — мне очень жаль, но тебя исключают из университета, и я ничего не могу для тебя сделать!

Я долго стоял там, сцепив руки, и смотрел на него, пока до меня не дошел смысл его слов: мне больше не нужно играть в футбол! Мне придется уехать из университета, и наверно, никогда не увижу этих парней. Может быть, я не увижу даже Дженни Керран. Мне придется убраться из подвала, и я не пойду в следующем семестре уже на «продвинутый свет» — хотя профессор Хукс сказал, что я обязательно должен пойти. Не то, чтобы я понял все последствия его слов, но у меня тут же слезы на глаза навернулись. Я ничего не ответил тренеру Брайанту, просто стоял перед ним, опустив голову.

Тогда тренер Брайант тоже встал со своего места, подошел ко мне и обнял.

Он сказал так:

— Форрест, сынок, все будет хорошо. Я сразу понял, что так получится, еще когда ты в первый раз приехал сюда. Но я им всем сказал — дайте мне этого парня всего на один сезон. И это был потрясающий сезон, Форрест! Это точно. И ты совершенно не виноват, что Снэйк тогда закинул мяч на линию в четвертом периоде….

Я посмотрел ему в глаза, и заметил, что там тоже блестят слезы, хотя взгляд у него был твердый.

— Форрест, — сказал он, — в этом университете еще не было такого футболиста, как ты, и никогда не будет. Ты был лучшим!

Потом тренер Брайант отвернулся к окну и сказал:

— Счастливо, парень — жаль, что теперь тебе придется убрать свою задницу отсюда.

Так мне пришлось покинуть университет.

Сначала я вернулся в свой подвал, и забрал свои манатки. Бабба спустился ко мне с парой банок пива и одну дал мне. Я никогда не пил пива, но теперь понимаю, почему этому парню оно так нравилось.

Бабба проводил меня до выхода из Обезьянника, и — вы не поверили бы своим глазам! — у выхода меня ждала вся футбольная команда в полном составе.

Они все стояли

молча, а потом Снейк вышел вперед и пожал мне руку:

— Форрест, извини, что я тогда перебросил мяч.

А я ответил:

— Да ладно, Снейк, ерунда! — и тогда они все по очереди подходили ко мне и пожимали руку, даже старина Кертис, хотя у него рука была на бандаже, потому что он вышиб в Обезьяннике слишком много дверей.

Бабба предложил мне помочь донести манатки до автобуса, но я ответил, что дойду сам.

— Ну ладно, пиши, — сказал он. По дороге туда я проходил мимо здания Студенческого союза, но это было не в пятницу вечером, поэтому группа Дженни Керран не играла, поэтому я сказал — ну и черт с ним. И сел на автобус.

* * *

Автобус приехал в Мобайл поздно ночью. Я не сообщил моей мамочке, что случилось, потому что она, наверно, разволновалась бы. Но когда я подошел к дому, то в ее окне горел свет, и когда я вошел, она стала кричать и плакать, как обычно, насколько я помню. Она сказала мне, что приключилось оказывается, наша армия уже прознала про мои оценки в университете, и в тот же день к ней пришла повестка с требованием явится на призывной пункт. И если б тогда я знал, что потом случится, то никогда бы туда не пошел!

Через несколько дней мама отвезла меня на пункт. На всякий случай она дала мне с собой большую коробку с обедом — а вдруг я проголодаюсь по дороге, куда они нас повезут. Там было примерно сотня парней и пять или шесть автобусов. Огромный парень, сержант, орал на них на всех, а мама подошла к нему и сказала:

— Не понимаю, как вы можете забирать моего сына, он ведь ИДИОТ.

А сержант только посмотрел на нее и сказал:

— А что вы себе думаете, мадам, остальные у нас что — Эйнштейны? — и снова стал орать. Скоро он начал орать и на меня, и мы погрузились в автобус и поехали.

Со времен школы для психов люди всегда орали на меня: и тренер Феллерс, и тренер Брайант, и их амбалы, и теперь в армии. Но вот что я вам скажу — в армии на меня орали громче, дольше и противней, чем где бы то ни было! Они ВЕЧНО были недовольны. Кроме того, их никогда не интересовали мыслительные способности людей — они больше напирали на разные части тела и всякие процессы, сопутствующие пищеварению. Чаще всего, прежде чем орать, они называли тебя «жопой» или «засранцем». Иногда я думал — а не служил ли Кертис в армии до того, как начать играть в футбол?

Мы протряслись в автобусе наверно не меньше ста часов, и прибыли в Форт Беннинг, что в Джорджии, и я подумал — 35:3! Это счет, с которым мы обставили «Псов Джорджии». Условия в казарме были немного получше, чем в Обезьяннике, зато еда хуже. Правда, жрать давали до отвала.

А в остальном, на протяжении нескольких месяцев от нас требовалось только делать то, что нам говорили и выслушивать их крики. Если мы делали что-то не так, то нас просто заставляли куда-нибудь бежать или чистить туалеты. Еще нас учили стрелять из ружья, бросать гранаты, и ползать на животе. Главное, что мне запомнилось, что никто не мог делать это ловчее, чем я, и этому я был очень рад.