Фортуна
Шрифт:
В первые дни фру Клара не особенно беспокоилась о ребенке.
— Она еще слишком молода! Подождите. Все придет со временем, — говорила акушерка.
Абрахама — отца ребенка — она просто не могла выносить: он напоминал ей все недавние страдания! Когда он просовывал под полог свое сияющее, улыбающееся лицо, она каждый раз делала нетерпеливое движение и просила уйти: она чувствовала такую усталость, такую усталость! Такую слабость!
Наглядевшись на маленькое желтоватое морщинистое существо, лежавшее в колыбели, он уходил на фабрику, весело напевая от удовольствия. Там, среди
Маркуссен стал совершенно необходим в городской конторе, так что Абрахаму нужно было ежедневно бывать на фабрике. Это было ему чрезвычайно приятно: канцелярская работа была ему всегда чужда.
Он любил переходить из цеха в цех, разговаривать с рабочими, расспрашивать о женах и детях и, главное, лечить рабочих.
Он был так рад, когда мог помочь больным или пострадавшим от несчастного случая; но врачебную практику приходилось скрывать, потому что официальным врачом на предприятии был доктор Бентсен.
Рабочие тотчас поняли, что молодому Левдалу очень хочется быть таким же хорошим врачом, как Бентсен, и они скоро признали, что Абрахам даже лучше.
В это время радости отцовства доставляли ему приятные переживания и занимали все его мысли. Он реже заходил к Грете; да и она меньше скучала о нем после того, как ей рассказали, что фру Левдал родила сына. Абрахам безотчетно чувствовал, что она знает об этом и что это ей неприятно, и не говорил с ней на эту тему.
Грета была не такая, как другие молодые девушки; отец ее, неуравновешенный и резкий, рано познакомил ее с жизнью, но это знакомство было неправильное, однобокое. Когда же она подросла, то стала понимать очень многое: поняла она и значение того, что произошло с фру Кларой, и посещения Абрахама теперь меньше ее радовали.
Грета Стеффенсен давно узнала от своего отца, что жизнь, в сущности, кровавая несправедливость, что кучка счастливцев наслаждается, а миллионы страдают. Слушая его речи, она порой загоралась гневом, порой плакала.
Но ей-то самой было, в сущности, довольно хорошо. Несмотря на свой угрюмый нрав, Стеффенсен был с нею добр, да и все, знавшие ее, выражали свои чувства тем, что, похлопав ее по плечу, ласково говорили: «Бедная Грета!», и эта ласка была ей приятна.
Правда, она не могла видеть. Вероятно, было что-то чудесное в этом утреннем свете, который она чувствовала на своих глазах. Но, господи, ей ведь часто бывало так хорошо!
Так текла ее жизнь; постоянная работа и счастливый характер поддерживали ее. Теперь ей было уже почти девятнадцать лет. Она была здорова и как будто даже счастлива.
И вот все оборвалось, все изменилось. Этот ребенок, появившийся на свет от богатой молодой женщины, ребенок, при упоминании о котором голос Абрахама дрожал от радости, — этот ребенок изменил всю жизнь Греты Стеффенсен.
Отец объяснял ей в свое время, что она, слепая, не должна иметь детей; но теперь это были пустые слова. Как это она не должна иметь ребенка? Его ребенка! О! Этого она никогда не простит жизни! Ребенок! Какое блаженство прижать его крепко, крепко к груди, вот так! И она прижимала подушку к своей горячей груди и долгие
Между тем Абрахам, чувствуя себя стесненным дома, стал все чаще посещать друзей. Почти все вечера он проводил с Педером Крусе, несмотря на большую разницу в летах. Крусе был такой славный человек, что о возрасте его как-то не думалось.
— Неужели тебе в самом деле уже сорок лет! — воскликнул однажды Абрахам.
— Мне даже сорок пять! — спокойно отвечал Крусе, проводя рукой по своим уже редеющим волосам.
— Никогда бы не поверил этому! — воскликнул Абрахам. — Ведь и матушка твоя совсем еще не стара.
— Ну, видишь ли, — с улыбкой ответил Крусе, — во-первых, я довольно рано появился на свет божий, а во-вторых, женщины сохраняются дольше, чем мы.
— Ничего подобного! Женщины стареют раньше!
— Да, некоторые. Но вот взгляни, например, на фру Готтвалл!
— Фру Готтвалл? — возразил Абрахам. — Да она выглядит не старше тебя!
— Глупости! Просто чепуха! — вдруг вспылил Крусе. — Фру Готтвалл выглядит ровесницей твоей жены.
Абрахам лукаво усмехнулся, вынул папиросу изо рта — и, прищурившись, воскликнул: «Пожар! Пожар! Горит! Горит!»
Педер Крусе совсем смутился, отмахнулся от приятеля и пробормотал что-то вроде ругательства.
Педер Крусе нанимал у фру Готтвалл три комнатки на верхнем этаже. Никто не знал точно, почему он перебрался из дома, где мать настойчиво просила его остаться; но по нескольким мельком сказанным словам Абрахам решил, что Мортен был в какой-то мере виной этого.
О брате Педер Крусе говорил неохотно. Но к своей новой хозяйке он то и дело возвращался в своих беседах, и Абрахам часто имел повод восклицать: «Пожар! Пожар!»
— Ну, полно тебе! — говорил Крусе ворчливо. — Ничего в этом забавного нет!
— Да, но ведь ты не можешь не согласиться с тем, что она молода, красива и богата. Ведь она очень богата, правда?
— Нет, я не сказал бы, что она особенно богата, — добродушно возразил Крусе, — но несколько сотен крон у нее на чековой книжке есть.
— Почему ты знаешь?
— Я видел книжку.
— Ах, вот как! У вас дело дошло уж до разговоров о деньгах!
— Как видишь. Но знаешь ли ты, как она мечтает использовать эти деньги?
— Вероятно, собирается купить тебе новый парик?
— Нет, уж будь серьезным! Ты подумай: у нее id'ee fix^e [7] поставить красивый памятник на кладбище, на могиле сына. Ты ведь знаешь, у нее был сын. Гм… Ты помнишь эту историю?
Да, Абрахам знал об этом. Он вздрагивал каждый раз, когда вспоминал о маленьком кротком Мариусе и о подаренном им букете. Абрахам сразу стал задумчивым и почти не слушал Крусе, который продолжал обсуждать дела фру Готтвалл, очень интересовавшие его.
7
Навязчивая идея (франц.).