Фортуна
Шрифт:
— Да, да, да! Ты совершенно прав! Это блестящая идея! Спасибо, Крусе! За это тебе настоящее, большое спасибо!
Абрахам изо всех сил ударил маленького адвоката по плечу. Он был возбужден, счастлив, и ему хотелось тотчас же приняться за устройство этого дела.
Когда он ушел, Педер Крусе долго, задумчиво глядел ему вслед с горькой улыбкой и, наконец, сказал про себя: «Да… такими остаются они все… все те, которые могли бы стать самыми лучшими, самыми смелыми людьми нашего времени».
По мере того как Абрахам
— Добрый вечер, Стеффенсен! Добрый вечер, Грета! Как мы давно не виделись! — начал он почему-то вполголоса, как будто от усталости.
— Вероятно, господин управляющий был очень занят! — проворчал Стеффенсен.
Грета ничего не сказала, прислушиваясь в радостном ожидании.
— Да, я был действительно занят! — отвечал Абрахам. — Занят и моими делами и делами других.
Стеффенсен, вначале упрямо сохранявший угрюмое молчание, заволновался. Эти дни ожидания пригнули его; как-никак — не шутка старому человеку со слепой дочерью остаться без работы. Хотя разговоры о том, что у него есть деньги в сберегательной кассе, были небезосновательны, но эти сбережения он всегда мечтал оставить для Греты. Если он сейчас начнет проживать эти гроши, то после его смерти ей не останется ничего, кроме кассы для бедных. Стеффенсен пробовал еще держаться бодро, но втайне уже трепетал, ожидая своей участи.
— Ну! — сказал он как можно более резко. — Буду я механиком или нет?
— Нет, механиком вы не будете! — ответил Абрахам спокойно.
Он видел, как Грета, сидевшая рядом с отцом, вздрогнула. Стеффенсен вскочил и стал сыпать проклятия и ругательства, по своему обыкновению.
Абрахам оставался совершенно спокойным и ожидал, наблюдая сцену, которая разыгрывалась точно так, как он представлял себе. Наконец он решил, что пора объявить основное:
— Разве вы не помните, что я обещал заняться этим делом?
— Ну да, помню! И я, старый Стеффенсен, был так глуп, что поверил этому!
— О, это было вовсе не так уж глупо! — засмеялся Абрахам. — Если я взялся помочь, то считал, что надо сделать это основательно. Работа с машинами тяжела для пожилого человека, резкая смена жары и холода при работе на открытом воздухе опасна для здоровья. Ведь правда?
— Что и говорить, работа свинячья, но все-таки это заработок!
— Да, заработок! Но есть ведь разные виды заработка. А когда становишься старым, нужно подыскивать работу по силам, не отнимающую жизнь раньше времени.
Стеффенсен снова почувствовал себя как-то неловко; он сделал несколько шагов и уставился на Абрахама пристальным взглядом своих зорких глаз.
— Вот потому-то я и хочу предложить вам место заведующего рабочим кооперативом.
Стеффенсен
Но это продолжалось только секунду: старая ненависть к капиталу, привычка быть непримиримо оскорбленным слишком глубоко укоренилась в нем. Он только проворчал что-то о том, что от человека ждут благодарности даже за то, что его выгнали с места.
В сущности, он был глубоко взволнован и, чтобы скрыть это, вышел в кухню и загремел там кастрюлями и сковородками. Все знали, что «мадам», заведовавшая до сего времени рабочим кооперативом, отложила основательную сумму денег и на днях собирается выходить замуж, хоть и была вдовой пятидесяти лет.
Только когда старик вышел, Абрахам обратился к Грете, чтобы насладиться своим триумфом. Но он был поражен выражением ее лица.
— Ну что же, Грета? Разве ты недовольна мною?
— Да, спасибо! Отец так боялся! Но я-то знала, что ты поможешь, что ты защитишь его. Ты, верно, сделал все, что мог?
— Ну, конечно, неужели ты можешь сомневаться? — ответил Абрахам немного смущенно.
Грета сразу насторожилась, и он поспешил добавить:
— Ты можешь быть уверена, что я заставил их понять…
— Но что ты им говорил? Что? Расскажи! Как это было? На заседании? Отец твой присутствовал при этом?
Это интересовало ее больше всего; в ее жилах текла кровь ее отца; ей казалось, что нет ничего более великого и прекрасного, чем выступить против сильных мира сего и сказать им всю правду в лицо!
С тех пор как в ней проснулось сознание всей глубины ее несчастья, любовь ее стала настолько болезненной и мучительной, что она уже не могла держаться с Абрахамом так спокойно, как прежде. Теперь, когда она повернулась к нему лицом с такой нежностью, с такой влюбленностью, с таким желанием восторгаться им еще больше, чем раньше, у Абрахама не хватило сил оттолкнуть это единственное человеческое сердце, преданностью и доверием которого он владел вполне, — и он стал лгать.
Разгоряченный и воодушевляемый ее расспросами, он стал изобретательным; да и они ведь так часто вместе совершали путешествия в фантастические страны. На этот раз он не совсем лгал: это было так похоже на правду.
Он рассказал ей всю свою речь, ту самую речь, которую он собирался произнести, речь, начинавшуюся словами: «Я пришел требовать своих прав!..» Он ничего не изменил в своих мечтах, он описал, как дирекция сдалась и принуждена была оставить Стеффенсена механиком. Но он отверг это! Он, Абрахам Левдал! Он хотел доказать влиятельным господам, что рабочие умеют помогать друг другу.
Тут он почувствовал, что краснеет до корней волос, и робко попросил ее не рассказывать о происшедшем ни одному человеку, даже Стеффенсену.