Фотокамера
Шрифт:
А в нашей части дома соорудили винтовую лестницу к верхним комнатам.
Пожалуй, иного выхода, в принципе, и не было: вашей матери при этой мороке тоже не хотелось, чтобы ей мешали с ее молодым человеком, ведь она его любила…
Именно так. Теперь он сидел на кухне, где раньше папа готовил нам, например, бараний кострец с чесноком и листьями шалфея. Он занимал место и в нашем «пежо» рядом с мамой, которая была за рулем, поскольку молодой человек тоже не имел водительских прав, как и наш папа.
В утешение папе достался еще и задний дворик, который к тому времени совершенно зарос.
Помню, мы смотрели из окна на кухне, как он в одиночку его перекапывал…
Я
Машинки отдали играть тебе, Лена, но ты предпочитала пуговицы… А еще то пела, то плакала…
Сначала я думала, что он рехнулся-таки вконец, поскольку никогда раньше не занимался садовыми работами, потом решила: пар выпускает. А может, роется от радости, что нашел новую женщину, с которой закончит свою книгу. Ведь это оставалось для него главным. А тут еще пришла Старая Мария и принялась со всех сторон щелкать чудо-ящичком, как он копает землю; я тогда подумала — теперь-то мы узнаем, что с ним будет дальше, но она никому не показала проявленные снимки. Когда я про них спросила, она лишь сказала: «Размечталась, куколка. Пусть это останется тайной моей темной комнаты».
А потом состоялся развод.
Но этого события никто из нас не заметил, потому что родители все сделали на свой обычный манер, без шума…
В деле участвовали только адвокаты и — ясное дело! — Марихен, которая всегда была тут как тут, когда с отцом происходило что-нибудь особенное.
Позднее выяснилось, что имущество разделили поровну, полюбовно…
Во всяком случае, без споров.
Они вообще никогда не спорили.
Иногда я думал, пусть уж лучше поругаются — с криком, с битьем посуды, не важно из-за чего. Может, тогда бы они до сих пор…
Но тогда бы не было нас, Наны и меня.
Наверное, развод был необходим, потому что папа непременно хотел…
А дальше — послушай только! — уже после того, как он со своей новой женой, Яспером и Паульхеном поселился в деревенском доме, том самом, где раньше жили мать Лены и Ленины сводные сестры Мике и Рике, даже после того, как там при стечении множества гостей была отпразднована шумная свадьба, в этом безумном мире прибавился еще один человечек, потому что твоя мама родила тебя, маленькую Нану…
У старой Марии снова появилась причина заохать и запричитать про мороку.
Мы-то вообще ни о чем не догадывались, а если и узнавали что-нибудь, то лишь задним числом и понемножку.
Может, у него еще есть дети?..
Не, мне пришлось совсем не по душе запоздалое папино признание, что у меня есть маленькая сестренка по имени Нана.
…например, в Сицилии, где он бывал в молодые годы…
Сказал, дескать, не хотел меня травмировать.
…и про которых не ведал даже чудо-ящичек нашей Марихен…
Я только позже узнала, сколько у него детей на самом деле, и, в принципе, обрадовалась, потому что если растешь единственным ребенком, то порой чувствуешь себя очень одиноко, а так…
Ну, что натворил наш папа — это еще полбеды, разве нет?
Да, ничего страшного. Ребенком меньше, ребенком больше.
Теперь к нам добавились Яспер и Паульхен.
А вот и вы, очень кстати. Мы как раз добрались до вас, до вашей жизни в деревне.
Понятно. Что ж, пусть будет так. Во всяком случае, с приездом к нам Тадделя он оказался среди нас старшим, а не я.
Я, говорят, расплакался, когда
Ну, плакал не только ты, Паульхен, я тоже немало слез пролила. Часто прямо-таки рыдала, Мике и Рике утешали меня…
Да и я чувствовала себя не лучше; отец у меня вроде бы был, пусть и навещал мамочку нерегулярно, однако накануне Рождества или моего дня рождения он всегда приезжал, только я все равно грустила, и слезы накатывали — вот сейчас опять подступили; Лена и Паульхен рассказали, как тогда плакали, вот и мне хочется всплакнуть: я вообще чуть что — в слезы…
Ну, не надо!
А все из-за того, что нашему бедному папочке пришлось так долго искать…
Что я слышу? Опять его жалеют?
Ты права, Лена! Я тогда тоже не на шутку злился, по крайней мере некоторое время, хотя семейство наше жило нескучно. Это уж точно. А потом сказал себе: ничего не поделаешь. Он всегда имел дело с сильными женщинами, такими были все четверо, даже пятеро, если считать Марихен. Позже, гораздо позже, когда она совсем усохла и стала похожей на былинку, которую можно сдуть — отец ее так и называл «мазурской былинкой», — она показала мне стопку фотографий этих женщин, снятых по отдельности, и все действительно сильные, хотя каждая по-своему. Я тогда уже занимался экологическим сельским хозяйством, обзавелся в Нижней Саксонии собственным подворьем, а в политическом отношении поддерживал «зеленых». Однажды, выкроив пару свободных дней, я навестил Марихен в ее берлинском фотоателье, где она жила только на вареной картошке да маринованной селедке. Настроение у нее было скверное, но мне она обрадовалась и сказала: «Послушай, Пат, я сейчас тебе кое-что покажу — глазам не поверишь!» Тут она исчезла в своей темной комнате, и мне пришлось ее дожидаться, хотя уже давно было пора уходить, чтобы проведать друзей в Восточном Берлине, потому что там… Но когда она вышла из темной комнаты, я и впрямь глазам своим не поверил. Целая пачка снимков форматом шесть на девять, и все запечатлели папиных женщин такими, какими он, вероятно, хотел бы их видеть — каждую по-своему сильной. На первом снимке я узнал отца и маму, когда они еще были молодыми. Разумеется, они танцевали, только не на паркете или на лужайке, не на твердой поверхности, а на пушистом облачке. Что-то зажигательное, вроде танго…
…может, рок-н-ролл?..
Больше всего они любили выдавать блюз…
…особенно под диксиленд.
«Я щелкнула их, когда они разводились, — сказала Марихен. — Наклепать свадебных снимков может каждый, а вот сделать бракоразводное фото с радостной ретроспективой в прежние времена, когда у обоих от любви кружилась голова и все давалось так легко, будто они танцуют на облаках, — на такое способен только мой ящичек. Он все помнит, даже — вот, смотри! — не забыл про заколку, потерянную в танце». Тут Марихен сморщилась, как всегда, когда злилась, и добавила: «Не показала я им их танец на облаках. Развелись, и точка». Правда, я не был уверен, что отец и мать поставили друг на друге точку. Но ничего не поделаешь. Жизнь продолжается. Следующие фотографии из стопки, которую Марихен принесла из темной комнаты, были похожи на кадры немого кино. Отец с окровавленной повязкой на голове лежал, прислонившись к колесу фургона, такого, в которых американские переселенцы ехали на Запад: «Go West!» Рот открыт, лицо мертвенно-бледное. А рядом выпрямилась мать Лены, высокая, русоволосая, кудрявая и — не вру, честное слово! — с винчестером в руках. Глаза прищурены, будто она осматривает прерию до самого горизонта, выискивая индейцев, скажем — команчей…