Француз
Шрифт:
Но, однако, он знал нрав своего благодетеля и знал, какое действие производит на него слово «простите». Живов насупился на свой особый лад. Брови его сдвинулись, но глаза светились добрым светом, а губы отдулись как-то вперед, и все лицо стало мягкое и кроткое.
— Говори, глупый, что я могу? Ведь я не сваха какая… Спаси Бог!
— Не знаю я и сам, Иван Семенович. Вы лучше надумаете…
— Ни родители, сказываешь, ни сама девица не хотят Макара? А говорила ли сваха, что Макар — мой крестник?
— Говорила. Сто раз даже, на все лады…
—
— Они в ответ, что, мол, наплевать. У Ивана Семеныча крестников и крестниц, мол, пол-Москвы.
— Ну, это они врут, оголтелые… Да и если бы и правда! Я этим не умален. Все же я чуть не первая мошна в Москве.
И, подумав, Живов прибавил со своим обычным и постоянным присловьем:
— Ну, ладно. Спаси Бог! Приходи послезавтра.
На другой же день старик отправился к купцу Хренову на Девичье поле и, не застав его дома, приказал сказать, что ждет его ввечеру у себя на дому.
Хренов, узнав, что треклятый Живов удостоил его своим посещением, разумеется, тотчас же поспешил явиться к страшному богачу.
Часов в восемь он был на Басманной и стучал в ворота огромного дома. Через пять минут он уже сидел перед благообразным стариком, который спрашивал добродушно-строго, почему Хренов не хочет выдать свою дочь за его крестника Тихонова.
Хренов объяснил, что, во-первых, его дочь красавица — может выйти замуж много лучше, за богача, а то и за дворянина или офицера, а во-вторых, что он неволить ее не хочет. Она же сказывает, что лучше в монастырь пойдет, чем за дурнорожего канцеляриста.
— Так… Дело простое! — отозвался Живов, выслушав все. — Ну а если я дам Макару пять тысяч на обзаведение?..
Хренов двинул плечами, как бы говоря, что это предложение к делу не идет.
— Ну, десять тысяч, — выговорил Живов как-то равнодушно.
— Хорошо бы, конечно, Иван Семеныч. Но моя Софьюшка — красавица писаная. Хоть бы за дворянина… Да и отвратен малый ей не в меру.
— Стало, не согласен ты?..
— Ничего не могу.
— Ну а если я Макару ничего не дам теперь, а только разве после смерти завещаю что?.. А дам я за это тебе десять тысяч, лично с глазу на глаз, и никто этого знать не будет… Тогда как посудишь?
— Ничего я, ей-Богу, не могу… И желал бы, вестимо, но не могу.
— Ладно. Ну идет за двадцать тысяч? Тебе лично и втайне.
Хренов встрепенулся и даже покраснел.
— Понял аль не понял? — спросил Живов и снова, подробнее, объяснил, что если Хренов выдаст дочь за его крестника хоть бы силком, то за день до свадьбы получит обещанное.
— А если упрется, не пойдет за постылого? — сказал Хренов.
— Выпори…
— А коли не поможет?
— Глупый! Не поможет — тогда, вестимо, второй раз пороть надо… И в третий, и в десятый, пока не воздействует. Точно махонький. Спрашивает…
— Это точно, ваша правда, Иван Семеныч. Позвольте подумать вместе с женой.
— О чем думать тебе? Говори, что согласен, — и конец.
— Как же… Все-таки…
— Ну а коли, пока ты будешь думать, да я тоже стану думать? — усмехнулся Живов. —
— Что же? Извольте, — выговорил Хренов. — По рукам!
— Ну и спаси Бог! Посылай завтра же утром сваху, или просто я сам скажу Тихоновым, что дело их слажено самозваным сватом, тоись мной.
Хренов вышел от прихотника-богача довольный и радостный и направился домой на Девичье поле.
— Шутка ли? — бормотал он на улице. — Двадцать тысяч! Как с неба свалились в такое время, когда у меня петля на шее.
Живов, приняв у себя старика Тихонова, объяснил ему, что все слажено, согласие родителей невесты получено и, стало быть:
— Макар должен, спаси Бог, перестать тосковать, а должен начать прыгать козлом!
В тот же день Тихонов вызвал к себе своего духовного отца, но вместе с ним и сваху Исаевну для совета.
Отец Иван разрешил теперь бракосочетание, а сваха радостно собиралась взять «по обычаю».
Едва только Тихонов проводил гостей, как к нему во двор вошла страшно высокая и худая старуха, одетая как монахиня, но повязанная черным платком так, что видны были только два больших глаза, длинный нос и толстые губы. Лоб до бровей, подбородок и щеки были закрыты.
— Ты купец Тихонов? — спросила она, войдя и увидя хозяина.
— Я, — отозвался старик.
И его покоробило от лица и чепца этой крючконосой старухи.
— Прочишь сынка женить?..
— Да.
— Худое дело надумал. Быть беде! Быть бедам!.. А пуще всего Макару… Ой, Макару худо! Ой, худо!..
— Да ты кто ж такая? Чего каркаешь?
— Я Соломонидушка. Мое дело упредить…
И старуха повернулась и вышла со двора… Тихонов стоял смущенный. Он слыхал про юродивую Соломонидушку.
III
Хренов был известен в Москве как богатый фабрикант, фабрика которого на Девичьем поле высилась близ Москвы-реки, в начале ее колена под Воробьевыми горами. Но этот именитый Хренов был одинокий старик — Евграф Прокофьевич Хренов, старший брат отца красавицы, полюбившейся Макару.
Вся семья его жила у брата-фабриканта. Сам же Ермолай Прокофьевич Хренов был только торговец и хозяин большой лавки близ Тверской, в Охотном ряду, бакалейных и москательных товаров, но, кроме того, имел еще и ренсковый погреб.
Всей торговлей заведовал, однако, его женатый сын Антон, а сам Хренов был занят иным делом. Каким именно — было просто загадкой не только для знакомых, но даже и для семейных. Известно или видимо наглядно было только одно: что Хренов наживается все сильнее. То он новую аренду возьмет, за городом землю наймет и огород заведет, то пустопорожнее место в городе купит и чрез полгода строить начнет дом, то хороший доходный дом купит в рассрочку и на хорошем месте. Наконец, бывало, вдруг наведет к себе во двор дюжину лошадей, а там тотчас же на конной продаст всех в один день, и не по дорогой цене; а сам рад, будто кони ему самому даром достались.