Франко
Шрифт:
Эта грусть и эта боль привели меня в чувство, и я, овладев первым непроизвольным порывом, приветливо протянула обе руки к нему и уже без отвращения вложила их в его покрытые рыжими волосами и все в каких-то рыжих пятнах руки...»
Позже Франко приезжал к Климентине Попович в деревню, познакомился с ее родителями.
Климентина как-то спросила Франко:
— Почему о вас говорят, что вы обыкновенно такой мрачный, едкий, что отталкиваете всех от себя?
— А вы что обо мне скажете? — улыбаясь, тоже спросил, не отвечая, Франко.
— Я скажу, что это совсем не так: вы и веселы,
— Я такой только с вами, мой друг!
— А почему же вы не такой с другими?
— Потому что я сам слишком много видел зла и от чужих е — еще больше — от своих!
Они подолгу гуляли вместе в поле, в лесу. Франко в эти минуты совсем преображался: становился тихим, задумчивым. Под монументальными кронами дубов и сосен, в прохладной тишине поэт казался своей юной спутнице именно таким величественным и одухотворенным, каким он когда-то рисовался ей в мечтах. Словно бы у него за плечами вырастали крылья...
— Знаете, — сказал он однажды, — если бы я не должен был заботиться о куске хлеба и мог бы творить только то, чем полна моя душа, так я бы вот здесь поселился, как отшельник, и творил бы, творил и творил, сколько угодно! Мой голос здесь, в этом величественном окружении, окреп бы, как иерихонская труба, и им я попытался бы пробудить народ от векового сна...
Один раз Климентина встретила Франко на улице во Львове. Он шел прямо посредине мостовой, задумавшись, словно лунатик, ни на кого не глядя, ни на что не обращая внимания...
Сойдя с тротуара, Климентина пошла прямо ему навстречу. Он не замечал и ее. Тогда, ударив рассеянного поэта букетом жасмина, Климентина воскликнула:
— Здравствуйте! О чем это вы так упорно размышляете?
Франко встрепенулся, обрадовался:
— Ах, здравствуйте, милый мой товарищ! А ведь я и размышлял как раз о вас. Книги вам приготовил...
— Вот спасибо, так я их сейчас же и заберу, потому что уже уезжаю!
— Зайдете ко мне? — даже удивился поэт.
— А почему же не зайти? Испугаюсь, полагаете, госпожи сплетни? Вы знаете, я ведь иногда люблю поступать ей наперекор! — весело смеялась Климентина.
— Вот и хорошо делаете! Так идемте!
Улица Линде была недалеко. Пошли. По дороге Франко что-то весело рассказывал, и через несколько минут они уже вошли в дом.
— Что ж вы так притихли? — спросил Франко.
— Хотя я и отважна, — отвечала Климентина, — а все-таки никак не могу избавиться от какой-то неловкости. А вдруг посторонний кто-нибудь, не дай бог, войдет и увидит меня здесь? Ведь я просто сгорю от стыда, как будто сделала что-то очень плохое!
— Нечего вам сгорать! Ко мне заходят только такие люди, которые слишком уважают и меня и вас, чтобы подумать что-нибудь неблагопристойное. А впрочем, чем может вам повредить, если какой-нибудь дуралей и подумает себе что-нибудь лишнее? Главное то, что вы моя муза, и своим благословенным появлением сейчас разрешили ту самую проблему, над которой я ломал себе голову с самого утра — и здесь, дома, и там, толкая на улице людей. Просто удивительно, что стоит мне вас увидеть или хотя бы прочитать от вас письмецо, как сразу же мои вдохновенные мысли летят с такой быстротой, что я едва их догоняю пером. И я становлюсь таким добрым,
Климентина почувствовала себя еще более неловко. Что отвечать?..
— Так садитесь же скорее и пишите, — только и нашлась она сказать. — А мне все равно пора уходить.
Франко вдруг помрачнел, притих и стал смотреть куда-то вдаль. Чтобы несколько развлечь его, Климентина спросила:
— Когда лее теперь побываете вы у меня?
— Когда прикажете — пришлите жемчужное письмецо! — оживился Франко. — А не пришлете — так и сам прибегу, когда станет мне невмоготу. Печальную душу явлюсь развеселить!
И потом добавил:
— Вот так бывает, пишу я к вам письмо рано утром, а около полудня шлю второе, а к вечеру и
сам к вам примчусь, как слишком уж стоскуюсь по дружескому слову...
Приближалось одиннадцать часов — время отправления последнего почтового дилижанса на Жел-тинцы. Климентина торопливо распрощалась и ушла. Закрывая за собою дверь, она еще заметила, как Франко подбирал с полу увядшие веточки жасмина, ставил их в воду и тихо напевал про себя печальную песню.
Зима, зима, не заморозь меня...
Как-то вскоре после этого свидания Франко написал Климентине Попович стихотворение, озаглавленное им «Ответ»:
Милая девушка, вешняя ветка!
Взором и словом ты целишься метко,
В самое сердце, в тайник сокровенный.
Кто тебя встретит — полюбит мгновенно.
Но за правдивое слово не сетуй:
Будто на ощупь ты ходишь по свету,
Веришь — кто ждет твоей песни да взгляда,
Больше тому ничего и не надо.
Если, прельстившись твоей красотою,
Бросит борьбу он за дело святое,
Труд свой для тех, кто замученный стонет, —
Верь, мое сердце, любви он не стоит.
Если ж ему, кроме звонкого слова.
В жизни не дашь ничего ты иного,
В бой не проводишь и ран не обмоешь,
Верь мне — любви и сама ты не стоишь.
Твой жизнерадостный взгляд потускнеет,
Голос певучий и тот ослабеет.
Если жив мыслях и на сердце пусто,
Чем ты согреешь остывшее чувство?
С Ульяной Кравченко Франко познакомился заочно. Она обратилась к писателю с письмом, направив ему свои стихи и повесть «Марта».
Иван Франко сразу же ей ответил. И переписка у них завязалась так быстро и велась так интенсивно, что и месяца не прошло, как Франко откровенно писал Ульяне Кравченко о своем отношении к женщинам:
«Вы жалеете меня за то, что я будто бы от разочарования пишу о «сожженных крыльях» и оттого, что затаил озлобление против любви и т. п. Нет, любезная сударыня, мое разочарование здесь совершенно ни при чем, и у меня нет причин озлобляться против любви, — совсем наоборот, минуты, в которые я любил, то есть любил не «всех людей», как Вы говорите, а одного человека, точнее — одну женщину, являлись, может быть, самыми прекрасными в моей жизни, жаль только, что это были вместе с тем минуты самой острой боли, какой мне не приходилось испытывать никогда прежде, а не чистой радости. Это несколько длинная история, и нехорошо к ночи вспоминать, да и в груди начинает что-то болеть, — так я и не стану докучать Вам своим рассказом...