Фрэнни и Зуи
Шрифт:
– Странное чувство, - сказала она, - кажется, что схожу с ума. А может быть, я уже свихнулась.
Лейн смотрел на нее по-настоящему встревоженно - не с любопытством, а именно с тревогой.
– Да ты бледная как полотно, - сказал он.
– До того побледнела… Слышишь?
Фрэнни тряхнула головой:
– Пустяки, я прекрасно себя чувствую. Сейчас пройдет.
– Она взглянула на официанта - тот принес заказ.
– Ух, какие красивые улитки!
– Она поднесла сигарету к губам, но сигарета потухла.
– Куда ты девал спички?
– спросила она.
Когда официант отошел, Лейн дал ей прикурить.
– Слишком много куришь, -
– Ты меня беспокоишь. Нет, я серьезно. Что с тобой стряслось за последние недели?
Фрэнни посмотрела на него и, тряхнув головой, пожала плечами.
– Ничего. Абсолютно ничего. Ты ешь. Ешь своих улит. Если остынут, их в рот не возьмешь.
– И ты поешь.
Фрэнни кивнула и посмотрела на свой сандвич. К горлу волной подкатила тошнота, и она, отвернувшись, крепко затянулась сигаретой.
– Как ваша пьеса?
– спросил Лейн, расправляясь с улитками.
– Не знаю. Я не играю. Бросила.
– Бросила?
– Лейн посмотрел на нее.
– Я думал, ты в восторге от своей роли. Что случилось? Отдали кому-нибудь твою роль?
– Нет, не отдали. Осталась за мной. Это-то и противно. Ах, все противно.
– Так в чем же дело? Уж не бросила ли ты театральный факультет?
Фрэнни кивнула и отпила немного молока.
Лейн прожевал кусок, проглотил его, потом сказал:
– Но почему же, что за чертовщина? Я думал, ты в этот треклятый театр влюблена, как не знаю что… Я от тебя больше ни о чем и не слыхал весь этот…
– Бросила - и все, - сказала Фрэнни.
– Вдруг стало ужасно неловко. Чувствую, что становлюсь противной, самовлюбленной, какой-то пуп земли.
– Она задумалась.
– Сама не знаю. Показалось, что это ужасно дурной вкус - играть на сцене. Я хочу сказать, какой-то эгоцентризм. Ох, до чего я себя ненавидела после спектакля, за кулисами. И все эти эгоцентрички бегают вокруг тебя, и уж до того они сами себе кажутся душевными, до того теплыми. Всех целуют, на них самих живого места нет от грима, а когда кто-нибудь из друзей зайдет к тебе за кулисы, уж они стараются быть до того естественными, до того приветливыми, ужас! Я просто себя возненавидела… А хуже всего, что мне как-то стыдно было играть во всех этих пьесах. Особенно на летних гастролях.
– Она взглянула на Лейна.
– Нет, роли мне давали самые лучшие, так что нечего на меня смотреть такими глазами. Не в том дело. Просто мне было бы стыдно, если бы кто-нибудь, ну, например, кто-то, кого я уважаю, например мои братья, вдруг услыхали бы, как я говорю некоторые фразы из роли. Я даже иногда писала некоторым людям, просила их не приезжать на спектакли.
– Она опять задумалась.
– Кроме Пэгин в "Повесе", я ее летом играла. Понимаешь, было бы очень неплохо, если б не этот сапог - он играл Повесу - испортил все на свете. Такую лирику развел - о господи, до чего он все рассусолил!
Лейн доел своих улиток. Он сидел, нарочно- согнав всякое выражение с лица.
– Однако рецензии о нем писали потрясающие, - сказал он.
– Ты же сама мне их послала, если помнишь. Фрэнни вздохнула:
– Ну, послала. Перестань, Лейн.
– Нет, я только хочу сказать, ты тут полчаса разглагольствуешь, будто ты одна на свете все понимаешь как черт, все можешь критиковать. Я только хочу сказать, если самые знаменитые критики считали, что он играл потрясающе, так, может, это верно, может быть, ты
– Да, он играл потрясающе для человека просто т_а_л_а_н_т_л_и_в_о_г_о. А для этой роли нужен г_е_н_и_й. Да, гений - и все, тут ничего не поделаешь, - сказала Фрэнни. Она вдруг выгнула спину и, приоткрыв губы, приложила ладонь к макушке.
– Странно, я как пьяная, - сказала она.
– Не понимаю, что со мной.
– По-твоему, ты гений? Фрэнни сняла руку с головы.
– Ну, Лейн. Не надо. Прошу тебя. Не надо так со мной.
– Ничего я не…
– Одно я знаю: я схожу с ума, - сказала Фрэнни.
– Надоело мне это вечное "я, я, я". И свое "я", и чужое. Надоело мне, что все чего-то добиваются, что-то хотят сделать выдающееся, стать кем-то интересным. Противно - да, да, противно! И все равно, что там говорят…
Лейн высоко поднял брови и откинулся на спинку стула, чтобы лучше дошли его слова.
– А ты не думаешь, что ты просто боишься соперничества?
– спросил он нарочито спокойно.
– Я в таких делах плохо разбираюсь, но уверен, что хороший психоаналитик- понимаешь, действительно знающий, - наверно, истолковал бы твои слова…
– Никакого соперничества я не боюсь. Наоборот. Неужели ты не понимаешь? Я боюсь, что я с_а_м_а начну соперничать, - вот что меня пугает. Из-за этого я и ушла с театрального факультета. И тут никаких оправданий быть не может - ни в том, что я по своему характеру до ужаса интересуюсь чужими оценками, ни в том, что люблю аплодисменты, люблю, чтобы мной восхищались. Мне за себя стыдно. Мне все надоело. Надоело, что у меня не хватает мужества стать просто никем. Я сама себе надоела, мне все надоели, кто пытается сделать большой бум.
Она остановилась и вдруг взяла стакан молока и поднесла к губам.
– Так я и 'знала, - сказала она, ставя стакан на место.
– Этого еще не было. У меня что-то с зубами. Так и стучат. Позавчера я чуть не прокусила стакан. Может, я уже сошла с ума и сама не понимаю.
Подошел официант с лягушачьими ножками и салатом для Лейна, и Фрэнни подняла на него глаза. А он взглянул на ее тарелку, на нетронутый сандвич с цыпленком. Он спросил, не хочет ли барышня заказать что-нибудь другое. Фрэнни поблагодарила его, нет, не надо.
– Я просто очень медленно ем, - сказала она. Официант, человек пожилой, посмотрел на ее бледное лицо, на мокрый лоб, поклонился и отошел.
– Хочешь, возьми платок?
– отрывисто сказал Лейн. Он протягивал ей белый сложенный платок. Голос у него был добрый, жалостливый, несмотря на упрямую попытку заставить себя говорить равнодушно.
– Зачем? Разве надо?
– Ты вспотела. То есть не вспотела, но лоб у тебя в испарине.
– Да? Какой ужас! Извини, пожалуйста!
– Фрэнни подняла сумочку и стала в ней рыться.
– Где-то у меня был "клинекс".
– Да возьми ты мой платок, бога ради. Какая разница, господи боже ты мой!
– Нет, такой чудный платок, зачем я его буду портить, - сказала Фрэнни. Сумочка была битком набита. Чтобы разобраться, она стала выкладывать на стол всякую всячину рядом с нетронутым сандвичем, - Ага, вот оно!
– Она открыла пудреницу с зеркальцем и быстрым легким движением промакнула лоб бумажной салфеточкой.
– Бог мой, я похожа на привидение. Как ты терпишь меня?
– Это что за книга?
– спросил Лейн. Фрэнни буквально вздрогнула. Она посмотрела на кучку вещей, выложенную из сумки на скатерть.