Friedrich
Шрифт:
* * *
Через три дня после того злополучного разговора к нам в университете подошел Алексей и с улыбкой спросил, покажем ли мы ему пассию Колесникова. С этого дня, пожалуй, по-настоящему и начались все наши хождения по мукам. Колесников довольно резко ответил, что это уже не смешно, но Леха снова сделал вид, что не замечает его интонаций. Он улыбнулся и сказал нам, что если мы не хотим, он справится и без нашей помощи. И был таков. Серега еще долго скрипел зубами, а мне попеременно было смешно и грустно:
Но все вышло до смешного иначе: в один прекрасный день Леха, будто невзначай встретив нас в коридоре, сказал, что может познакомить нас с Катей, как ни в чем ни бывало. Мы долго гадали, как у него получилось познакомиться с ней раньше нас, а он дразнил нас, делая вид, что ему совершенно это не интересно. Но, в конце концов, мы достали его своим нытьем, и он объяснил, что познакомился с Катей еще летом на университетском форуме.
– Есть вообще хоть одна первокурсница в университете, к которой ты еще не подкатил? – выпалил Колесников.
– Есть еще, – улыбаясь, ответил Алексей. – А чем вы недовольны? Я же вроде как вам помочь хочу?
Колесников немного помолчал:
– Тут что-то нечисто.
– Не перекладывай с больной головы на здоровую, Серж.
Колесников попытался улыбнуться:
– Да разве ж на здоровую? О тебе разное в университете говорят.
– И что на этот раз? – тон Алексея вдруг смягчился, и мы вздохнули спокойно.
– Ничего нового, – вмешался я, – говорят только, что ты отпетый бабник, ни одной юбки не пропускаешь.
– Врут! Ей-богу, врут! – сказал Пинегин в сторону. – А вообще, жаль, Серега, что ты меня за какого-то последнего школяра принимаешь. С самого первого слова мне стало понятно, о ком ты тогда говорил, и я просто хотел вас познакомить. Делать мне больше нечего, только первокурсниц у друзей отбивать.
Но Пинегин славился своим фантастическим успехом у первокурсниц, поэтому мне почему-то подумалось, что он лукавит. О нем, конечно, говорили всякое, но не мог же он и впрямь ухаживать сразу за всеми. Да и связано это было, скорее всего, с тем, что он курировал всю факультетскую жизнь и принимал непосредственное участие во всех студенческих мероприятиях, направленных на социализацию студентов: начиная от организации осенней практики (де факто отработки), заканчивая шефством над отдельными группами, не говоря уже о его бесконечной любви к разного рода фестивалям и попойкам.
– Ладно, – прервал я повисшую паузу, – не серчай, Лех. Парень просто влюбился, – я похлопал Колесникова по плечу.
– Так что же, драгоценные мои, вас таки познакомить? – спросил он нас.
– Давай, – ответили мы одновременно.
– Только обещайте вести себя хорошо, – пригрозил он нам.
Катю мы нашли на втором этаже, недалеко от главной лестницы. Она говорила с одногруппницей, но заметив Алексея, отвлеклась, помахала ему рукой и пошла нам навстречу.
– Привет.
– Привет, Кать, – с улыбкой начал Пинегин, –
– Привет, – поприветствовали мы ее дружно.
– Привет, – она немного смутилась и на секунду замолчала. – Ну как тебе?
– Не мое, – отозвался Алексей, – мне постоянно казалось, что я читал какой-то рекламный проспект, а не стихи. Не скажу, что совсем не было спасительных строк, но в общем, ни разу не Бродский.
– Не все же Бродского читать, – попытался вмешаться в разговор Серега. – Должен еще и Маяковский быть.
– Тем не менее, я принес, – Алексей достал небольшой томик, больше похожий на записную книжку, отпечатанную, однако, на хорошей бумаге. – Если будет что-нибудь интересное, дай знать.
– Хорошо. До свидания, – ответила она, не поднимая на нас с Колесниковым глаз, и вернулась к подруге.
– С каких это пор ты полюбил Бродского? – спросил Алексея Колесников.
– А ты думал, я книг совсем не читаю? Ну что, довольны?
Мы промолчали.
– Та-ак, – протянул Пинегин. – Что за кислые мины?
Мы коротко переглянулись.
– Если у меня не получилось вас по-хорошему познакомить, так что ж, нужно сразу нос повесить? – продолжил он нарочито строгим тоном, когда мы спускались по лестнице. – Послушайте, все будет в лучшем виде. Москва не сразу строилась.
Мы с Серегой особого оптимизма не питали. Казалось, это знакомство скорее пошло во вред, чем на пользу. Она вряд ли запомнила наши имена, да и вообще, вряд ли обратила на нас хоть какое-нибудь внимание. А вот с Лехой они, должно быть, вполне неплохо общаются, если даже передают друг другу книги и обсуждают вопросы современной поэзии. Мы, конечно, не могли оценить истинных масштабов их отношений, но пищей для размышлений эта встреча одарила нас щедро: нас начали терзать смутные сомнения. Серега притих и целую неделю ходил мрачнее тучи, я и сам бродил как в тумане, полностью утратив всякую инициативу и интерес к происходящему.
Все снова переменилось, когда Катя поздоровалась с нами в университете. На удивление это событие совпало с очередным исчезновением Пинегина – от него не было никаких новостей почти десять дней. Временами с ним такое случалось, он полностью пропадал с радаров, не отвечал на звонки, а в интернете появлялся глубоко за полночь. Мы никогда его не расспрашивали, да и вообще, толком ничего о нем не знали. Но то, что он был сложнее, чем кажется с первого взгляда, теперь понимали совершенно отчетливо. Впрочем, задуматься об этом нас заставила именно Катя.
К концу большой перемены, на который мы, в нарушение заведенных традиций, разбрелись каждый по своим делам, ко мне подошел Колесников и сказал, что к нему подходила Катя и спрашивала, как можно связаться с Лехой.
– Что ты ей сказал? – поспешил допросить его я.
– Да ничего не сказал, – недоверчиво ответил он, – спросил, как они до этого держали связь.
– А она что?
– Она сказала, что до сих пор они только пару раз списывались в интернете, но теперь он не отвечает.