Фронт[РИСУНКИ К. ШВЕЦА]
Шрифт:
Средний ящик письменного стола оказался незапертым. Симка выбрасывал его содержимое прямо на пол до тех пор, пока не обнаружил сберегательную книжку. Глянув на цифру в графе прихода, он свистнул и швырнул книжку обратно: стало быть, денег хозяин дома не держит.
Дело осложнялось: придется брать вещи, а это значит, что сегодня уйти уже не удастся. Нужно дождаться семи-восьми часов утра и взять небольшой чемодан: никто не обратит внимания — воскресное утро, мало ли, человек собрался на дачу. Кстати, и эту двустволку можно прихватить. Впрочем, нет. Черт его знает, вдруг сейчас не охотничий сезон? Придерутся, спросят
Симка выбрал в прихожей подходящий чемодан и принялся за дело.
Пожива оказалась лучше, чем он ожидал. В столе нашлись серебряные часы и фотоаппарат, в соседней комнате в шкафу — шерстяной отрез на костюм, пальто и несколько хороших шелковых платьев.
Симка нажал коленом на крышку чемодана и с трудом защелкнул замки. Затем поставил чемодан у двери, а бамбуковые удочки прислонил рядом.
Больше делать было нечего, оставалось ждать утра. Спать уже не хотелось, и Симка стал бродить по квартире.
В кухне его внимание привлекла небольшая одностворчатая дверь. Она могла служить входом в чулан. Симка понимал, что там нет ничего ценного, но от нечего делать решил посмотреть. Окна в чулане не было. Симка нашарил выключатель и, плотно закрыв за собой дверь, включил свет.
То, что он увидел, заставило его удивиться.
В углу притулился маленький "верстак с параллельными тисками и крохотной наковаленкой; голые оштукатуренные стены были увешаны слесарным инструментом, а прямо против двери стоял токарный станок. Правда, очень маленький и устарелой конструкции, но все же настоящий станок…
Лампочка, свисавшая с потолка, укрытая жестяным козырьком, освещала наполовину обточенную деталь: тускло поблескивало жало резца, зажатого в металлических пальцах суппорта.
Симка испытал ощущение, сходное с ощущением курильщика, который, будучи долгое время лишен возможности курить, неожиданно видит перед собой брошенную кем-то недокуренную папиросу.
Еще не отдавая отчета в том, что он собирается делать, Симка включил рубильник и взялся за блестящие ручки суппорта.
Хорошо смазанный и отрегулированный станок работал бесшумно, только резец легонько шелестел, снимая сверкающую, чуть дымящуюся стружку.
Первый заход Симка прошел очень осторожно и неуверенно — отвыкшие от работы пальцы плохо слушались, второй дался легче, а третий — почти нормально.
Внезапно он спохватился и отвел резец. Рядом на маленьком рабочем чертеже стояла уже готовая такая же деталь и две еще не тронутые заготовки. Симка взял лежащий тут же под рукой штангенциркуль, тщательно обмерил готовую деталь и сличил размеры на чертеже.
Время перестало существовать для него. Размеренно гудел электромоторчик, шипя и сверкая, тоненькой струйкой падала стружка в подвязанную к станине жестяную коробочку.
Но вот мотор умолк. Симка выпрямился и с сожалением посмотрел на пустой патрон: заготовок больше не было. Впрочем, он уже знал из чертежа, что их должно быть только четыре. Он сравнил свои изделия с обточенной до него деталью, придирчиво обмерил их и пришел к выводу, что его работа нисколько
Вот они стоят, аккуратные, до блеска отполированные, красивые штучки. Это уже не мертвые куски металла, это почти живые, для чего-то нужные детали. И три из них сделаны его, Симкиными, руками.
Чувство давно угасшей гордости зашевелилось в груди у Симки.
«И не так уж долго я с ними возился».
Он посмотрел на часы.
Вид чужих часов вернул его к действительности и дал другое направление мыслям.
На крышке часов была надпись:
«Любимому мастеру и другу в день его пятидесятилетия».
Симка задумался, потом погасил свет и вернулся в комнату. Короткая летняя ночь подходила к концу. Теперь стал виден большой лист ватмана, приколотый кнопками к стене.
Симка прочитал: «Приспособление для автоматической разметки и сверловки детали № 3».
Чертеж был сложен, и хотя Симка не мог разобраться в нем, однако сразу же узнал в углах четыре детали, три из которых он только что выточил.
Но испытанного прежде чувства радости уже не было.
Из-за листа ватмана торчал уголок конверта. Симка взял его и вынул письмо.
«Горький, 17 мая.
Добрый день, дорогой Федор Васильевич!
Прошло уже больше года, как я уехал от Вас, а написать собрался только сейчас. Стыдно это, я знаю, но получилось так не из-за лени, а потому, что я еще не знал самого себя: боялся, что окажусь неспособным поддержать честь нашего училища. Но теперь все это позади; у меня уже пятый разряд, и меня назначили бригадиром.
Милый Федор Васильевич, здесь вместе со мной работают известные Вам Лешка Горюнов и Федя Белых. Они тоже хорошо трудятся, и мастера ими довольны.
Мы всегда с благодарностью вспоминаем Вас и понимаем, что тем, чего мы достигли, обязаны нашему ремесленному училищу и Вам. Вы научили нас работать.
Спасибо Вам за все Ваше хорошее.
Мы с радостью прочли в «Правде» о награждении Вас орденом в день Вашего пятидесятилетия. Мы гордимся, что мы Ваши воспитанники, и будем всегда работать так, чтобы Вам не пришлось краснеть за нас. Желаем вам хорошего здоровья и долгих лет жизни.
Поздравляем Вашу Зиночку с окончанием десятилетки и желаем ей в жизни такой же удачи, какая выпала на нашу долю.
С комсомольским приветом преданный Вам Сережа».
Симка поднялся с колен и взял со стола фотографию в светлой дубовой рамке. Сердце его громко застучало, во рту сразу стало сухо. Знакомые карие веселые глаза с улыбкой глядели на него. Но Симка не видел этой улыбки, он видел в них укор. Казалось, они говорили: «Ведь тебе же самому противно то, что ты сейчас делаешь. Я знаю, ты завидуешь ребятам, которые написали папе письмо. Ты можешь опять стать таким же, как они… И, может быть, мы снова встретимся когда-нибудь, в такое же хорошее летнее утро…»