Фрунзе

Лебедев Вячеслав Алексеевич

— Мал еще. Подрастешь — буду брать…

Сверстники, приятели Миши — киргизские, узбекские и ^русские ребята, — постоянно толковали про горы. С гор бежали звонкие ручьи и реки, с гор киргизы привозили шипучий белопенный кумыс, а охотники приносили отливающих радугой фазанов, круторогих архаров и длиннохвостых, пушистых, опасных хищников — барсов. И, наконец, там, в горах, жил знаменитый Чолпонкул.

Давно уже известен был Кыдыр Чолпонкул в Пишпеке и во всем крае как защитник бедняков.

Если толстый,

жирный, богатый бай, или волостной управитель — казий, или родовой старшина — манап душили непосильными поборами народ, Кыдыр Чолпонкул посылал им грозное предостережение, а затем и наказывал.

Одной из любимых игр у ребят была игра в «Чолпонкула».

— Я— Чолпонкул!

— Нет, я! Нет, я! — спорили ребята на валу поросшей бурьяном старой крепости.

— Чолпонкул никого на свете не боится, — рассказывали ребята.

А Миша и сам кое-что знал про Чолпонкула.

Несколько лет назад, когда он был совсем еще маленьким, в больничном саду вдруг появилась большая юрта. Ветви старой груши и персикового дерева перекрещивались над ней. Возле юрты стоял часовой.

Часовой сторожил не пустую юрту. К ней каждое утро под командой унтер-офицера являлись четверо солдат с ружьями, к которым были примкну- ты штыки. Солдаты выводили из юрты рослого, красивого, бородатого киргиза с большими строгими глазами и вели его куда-то. Это как раз и был Кыдыр Чолпонкул, недавно схваченный по требованию баев. Он чем-то болел, его лечил отец Миши, однако его все-таки судили.

Потом юрта исчезла. Чолпонкул а увезли в Сибирь, но через некоторое время он оттуда убежал и, по слухам, вернувшись, скрывался где-то в родных горах Алатау, по-прежнему наводя страх и на киргизских баев и на царскую полицию.

И вот, наконец, мечта Миши сбылась…

Приехали как-то весной к его отцу киргизы, позвали поохотиться на барса. На другой день утром отправился Василий Михайлович в горы, а семилетний Миша, обняв старый тонкоствольный дробовик, тайком забрался к отцу в телегу под сено и, никем не замеченный, свернулся там калачиком.

До гор было близко. Сначала шли «привалки»— холмы — Паспельдек и Аламедин. Между ними лежала тенистая, сыроватая узкая дорога, поросшая огромным укропом — акщуваком. Потом шла котловина, изрезанная ручьями. Лошади потянулись медленным шагом, с трудом одолевая крутой подъем, и, наконец, стали.

Когда затихли шаги отца, Миша вылез из-под сена, спрыгнул с повозки и огляделся.

Глухо журчали невидимые ручьи. Кудахтали в кустах, в бурьяне горные курочки — кекелики.

«Пойду и я барса искать», — решил Миша.

Он двинулся в ту сторону, куда пошел отец. Тропинка вела все выше, идти было нелегко.

Вдруг он услышал, что в кустах кто-то стонет.

Несколько киргизов, верхами и пешие, стояли на лужайке; привалясь к скале, сидел среди них на камне чернобородый

джигит. Отец Миши бинтовал ему ногу тугим бинтом, а киргиз морщился и время от времени тихонько стонал. Это был Кыдыр Чолпонкул.

В том же году, ближе к осени, в Пишпек пожаловал военный губернатор Семиреченской области барон фон Таубе. Его резиденция находилась в городе Верном (ныне Алма-Ата), и поскольку железной дороги между Пишпеком и Верным тогда не было и в помине, путь этот проделывался на лихих сменных тройках. Начальник Пишпекского уезда выезжал встречать губернатора на границу своего уезда, к Курдайскому перевалу. Теперь он мчался на бричке впереди губернаторской тройки, оказывая барону фон Таубе установленные почести.

Густая пыль облаками летела из-под копыт двух троек и полувзвода казаков, сопровождавших губернатора. Встречные возчики — арбакеши едва успевали отводить в сторону своих испуганных коней и волов, чтоб дать дорогу кавалькаде.

При въезде в Пишпек барон фон Таубе принял хлеб-соль от депутации городских старшин и тут же начал их распекать:

— От самой Чу надо бы полить дорогу… Так-то встречаете начальство!

С крепостного вала, поросшего бурьяном, ребята — сверстники Миши — с любопытством смотрели на грозного гостя.

— Это не ваш ли Ак-Хан (Белый царь)? — спрашивали у Миши мальчики-узбеки.

Отчитав старшин, губернатор поехал осматривать городские учреждения. Город был еще неказист. Тополя росли хоть и быстро, но тени давали пока что мало. По арыкам текла мутная от растворенной в ней жирной лёссовой глины вода. Куда ни бросал фон Таубе свой начальственный взгляд, он видел всё те же саманные домики, камышовые крыши, глиняные серые дувалы и пыль, пыль, пыль…

— Ну и городок… — бормотал губернатор.

В казначействе, в училище, в уездном правлении — везде был слышен визгливый, придирчивый голос барона.

А когда он добрался до Пишпекской больницы— тут уж совсем разошелся. Почти все койки в ней были заняты больными киргизами и узбеками.

— Э-э-э… — не находя подходящих слов, уперся губернатор взором в сопровождавших его уездного начальника и фельдшера Василия Фрунзе.

И вдруг, побагровев, закричал:

— Додумались! Разве больница учреждена для инородцев?

Уездный начальник разводил руками и лепетал:

— Сто раз указывал…

Уездный начальник отделался выговором, но фельдшер Фрунзе был вскоре по распоряжению губернатора уволен.

Он был вынужден перейти на освободившуюся вакансию фельдшера в поселок Мерке, в ста километрах от Пишпека, уже в пределах другого губернаторства — Сыр-Дарьинского.

Теперь он бывал в Пишпеке только наездами, редко. Старший его сын Константин был устроен в Верненскую гимназию, а Миша учился в Пишпекском начальном училище.