Фугас
Шрифт:
Колонна из трех «КамАЗов» с гуманитарной помощью ждала нас у правления казачьего общества. В «КамАЗах» дрова, мука, макароны, теплые вещи. Все это собрали казаки-терцы, руководители еще работающих предприятий и просто жители городов и станиц Ставрополья.
Во дворе правления дымится полевая кухня.
Мы сидим за столом с атаманом, ему лет шестьдесят. Настоящий казак с вислыми усами, житейски мудрый и слегка пьяный. На столе немудреная мужская закуска: сало, соленые огурцы, вареная картошка.
— Эх, хлопцы, хлопцы! Да разве же нам жалко собрать для вас подарки? У каждого
Атаман в сердцах бьет по столу кулаком.
— Вы мне лучше вот на какой вопрос ответьте. Почему власть не переселяет братьев наших из Чечни в Россию? Вот на прошлой неделе в Ищерской казака убили прямо во дворе дома. Четверо малолетних детей остались. В Наурском и Шелковском районе русских осталось тысяч десять, не больше. А это ведь наша казачья земля. Наши деды-прадеды ее для России отвоевывали.
Мы говорим всю ночь: о казаках и русских людях, которых Россия бросила в Чечне, о том, как людей на Ставрополье воровали, как скот, о «боевых», которые не платят, о штабах и зловонной плесени под названием Ханкала.
Утром чуть свет отправляемся в дорогу. Натягиваем поверх бушлатов разгрузки с магазинами, гранатами, выстрелами к подствольнику. Зябко ежимся от утреннего холода и торопливо лезем в воняющее машинным маслом чрево машин. Покидаемый город кажется чужим. Было буднично, тоскливо и тихо. Пустынные улицы, серые дома, грязный асфальт. Редкие прохожие провожают колонну глазами, и какая-то пожилая женщина крестит отъезжающие машины замерзшими пальцами. Часа через три наша колонна, медленно огибая бетонные блоки, подтягивается к металлическому шлагбауму, за которым бетонные блоки, мешки с песком, дымящаяся солдатская кухня и стволы пулеметов, нацелившие свои жала на нас. Я перемещаюсь в пространстве и времени по маршруту Россия — Чечня и ощущениям: мир — война.
— Приехали, бля-я-я! Акбар спецназ! — кричит высунувшийся из люка Келлер.
На блоке несут службу минводовские менты. Женьку уже знают, к тому же милиционерам приятно, что их назвали спецназом, поэтому процедура досмотра сведена к минимуму. Машины не глушим. Соскочив на землю, по команде Келлера пристегиваем к автоматам рожки.
Вижу, как Женька, отвернувшись в сторону, крестится.
Повторяю вслед за ним:
— Ну, здравствуй, моя любовь и боль моя. Моя проклятая Чечня!
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
В спальном кубрике дребезжит гитара, слышатся невнятные голоса. Я осторожно тяну на себя скрипучую дверь. Из проема тянет устоявшимся и затхлым запахом солдатских портянок, сигаретного дыма, ружейного масла.
Я вовремя. У Степаныча день рождения.
В освещенной комнате на кроватях сидят все наши, нет только Пса и Зайца, они дежурят на крыше.
Прибный держит в руках здоровенную цыганскую иглу. У него вид человека, который собирается сделать что-то важное. На табуретке перед ним сидит Олег, снайпер. Это он три дня назад снял двоих чехов. Олег в тапочках на босу ногу и спортивных штанах. О принадлежности к армии говорит только наброшенная
— Степаныч, ты что, оперировать собрался?
— Ну да. Только вот сейчас обезболивающее дам, и начнем.
— А ты можешь?
— А чего тут уметь? Проще, чем носки штопать. Процедура простая: прихватил края раны, немножко оттянул да и прокалывай снизу вверх. Сделал стежок, зафиксировал узлом, еще стежок — узел. Недельки через три-четыре все заживет как на собаке.
— Давайте анестезию.
Олегу протягивают стакан. Пока он пьет, Степаныч водкой моет руки, потом опускает в стакан иглу с леской.
— Вот, блин, жизнь наступила, водкой руки моем!
Пока идет операция, мне коротко рассказывают, что произошло.
После убийства двух человек Олегу ночью рвануло крышу. Сначала трясся, как осиновый лист, потом бросился к ящику с гранатами. Повезло, что никто не спал, вязали его всем отделением. Успокоился Олег только лишь после того, как Степаныч отправил его в нокаут. Такое бывает. Людей убивать нелегко.
— Ну все, теперь к нашему шалашу, — распоряжается Прибный. — Олег, а ты лежи, у тебя постельный режим. Все остальные — к столу.
На стол ставят тарелку с солеными огурцами, нарезанные сало, хлеб, какую-то бледно-зеленую капусту.
Продолжая прерванный разговор, Прибный поднимает стакан:
— Давайте за нас, за тех, на ком держится Россия. Армия — ее последняя надежда. Все воруют и жульничают, каждый стремится набить свои карманы. А мы воюем за страну, за нашу Россию, и нам не нужно ничего, только лишь, чтобы нас уважали. Запомните, что после возвращения домой у каждого третьего из вас опустятся руки, потому что не останется сил, чтобы что-то доказывать. Но каждый четвертый не успокоится на этой войне и будет рваться воевать… И поедет на вторую войну, третью, пятую…
А каждый шестой ударится в религию, потому что не сможет спокойно жить после того, что видел и пережил. И только один из восьми придет в орденах и ему скажут: «Герой!»
Кто-то будет беспробудно пить, кто-то сядет на иглу, кто-то попадет на зону, многие вернутся без рук или ног…
И каждый, заметьте, каждый больше всего будет бояться, что ему скажут, его солдатский подвиг был никому не нужен. У меня в прошлую войну в отряде сержант был, Саша Королев. Он у меня снайперил и за геройство орден Мужества получил. Приехал домой, а жена его дураком назвала. Дескать, другие деньги делают, машины. Квартиры покупают, женам золото и брильянты дарят. А ты, мол, железяку на грудь нацепил, как мальчик. В детстве в войну не наигрался.
Сашка не выдержал, пошел в гараж и там застрелился. Так что давайте за то, чтобы Родина нас не забыла.
Выпили по первой. Закусили. Степаныч потянулся за гитарой:
— Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали, нас осталось только два, нас с тобою нае-е-бали.
В буржуйке горит огонь, потрескивают угли. На душе становится тепло. Если закрыть глаза, можно представить, что я у мамы, в деревне. Машка возится с куклами. Нет никакой Чечни, нет войны, нет… Наливают по второй…