Фугас
Шрифт:
Олег решительно встал, бросил на скамью газету, рекламирующую женские прокладки и памперсы. Удивительно, но телефон-автомат работал. В этом городе жил бывший старшина роты, прапорщик Сологуб, уволившийся по ранению, и Олег от нечего делать решил ему позвонить.
Сологуб, как всегда, был немногословен:
— Ну? — спросил он в телефонную трубку.
— Игорь, это Воронцов.
— Ты где?
— Я на вокзале, жду поезд.
Сологуб немного подумал:
— Значит, так: сейчас выходишь из вокзала, с правой стороны будут стоять ларьки. Подойдешь к крайнему справа, там вывеска «У Максима».
Последняя фраза неприятно резанула слух, но отступать было поздно, и Олег, взвалив на плечо спортивную сумку с игривой надписью «Playboy», пошел к выходу. Пожилой милиционер со спаренными магазинами на автомате безучастно посмотрел ему вслед.
Через двадцать пять минут частник затормозил свой воняющий бензином «жигуленок» у серого пятиэтажного дома с темным подъездом. Прыгая через две ступеньки, Олег стал подниматься на третий этаж. Свет в подъезде не горел, воняло кошачьей мочой, и Воронцов даже засмеялся про себя, так это напоминало офицерскую общагу, где он жил с женой. Видно, все российские города похожи друг на друга, как две капли воды.
Дверь в квартиру и в самом деле была не заперта. Олег переступил порог и остановился в нерешительности. Квартира была запущена и напоминала скорее ночлежку, а не жилье. В прихожей валялась разномастная обувь, какая-то одежда, по комнате плавал табачный дым. Раздался голос Сологуба: «Олежка, проходи». Воронцов, не разуваясь, прошел в комнату и увидел прыгающего ему навстречу старшину. Левая штанина ампутированной ноги была застегнута булавкой. Обнялись. Сологуб откинулся в кресло:
— Олег, тебя мне сам бог послал. Представляешь, с утра ни капли, настроение паршивейшее, хоть в петлю лезь. Только тебе придется на кухне командовать. Сам видишь, из меня домохозяйка плохая.
Старшина незаметно смахнул с лица пот. Воронцов понял, что Сологуб не просыхает, наверное, со дня своего возвращения. Уже проклиная себя за телефонный звонок и этот визит, он достал из сумки водку, колбасу, консервы. Нарезал толстыми ломтями хлеб и колбасу, свернув с бутылки пробку, налил в стаканы.
— Давай, Игорек, накатим по соточке, потом я с твоего разрешения окунусь в ванной, а то провонял потом, как скаковая лошадь.
Звонко чокнулись стаканами, проглотили обжигающую жидкость.
Стоя под струей воды, Воронцов чувствовал, как под действием воды и спиртного уходят страх и усталость, тело и мысли становятся легкими, жизнь начинает казаться прекрасной, будто не было смертей, болезней, крови, холода, страха. Прошлое казалось сном. Не было войны в двухстах километрах от этого прекрасного города, не было оторванных рук и ног. Он никогда не держал на руках простреленную снайпером голову Сашки Веретенникова, не собирал в разорванный живот окровавленные кишки незнакомого чеченского пацана, подорвавшегося на собственном фугасе.
Когда он, растираясь полотенцем, вошел в комнату, то понял, что Сологуб зря времени не терял и успел пропустить еще стаканчик.
— Ты знаешь, Олег, я ведь уже три месяца пью беспробудно. Веришь, протез заказать некогда. Деньги, что с войны привез, все пропил, жена ушла, друзья нормальные забыли. Заходят сейчас пьянь и рвань да еще те, кому выпить негде. А я рад, нальют мне стаканчик, и вроде жить становится легче.
Сологуб замолчал, прикурил сигарету, долго молчал.
— Я вот долго думал, кому и зачем была нужна эта война. Кого мы там защищали, каких русских стариков? Сколько их осталось под развалинами в том же Грозном. Сколько пацанов-несмышленышей положили за эти две войны. А сколько осталось инвалидов и уродов, которые кроме как о стакане или игле ни о чем не могут думать. Вот, как я, например. Но я-то уже пожил да и грешил много. За это Господь меня, видно, и наказывает. Ладно, давай по третьей.
По устоявшейся традиции третий тост пили молча — за павших, за тех, кто не вернулся.
После этого пили еще, появились какие-то незнакомые мужики, принесли еще водку. Воронцов слушал их разговоры и думал о том, как он был наивен, радуясь тому, что жив, что в отличие от этих людей у него есть будущее.
К тому времени, когда Воронцов собрался уезжать, все уже основательно набрались, Сологуб допрыгал до порога, на прощание обнялись, и Воронцов ушел.
На улице горели фонари, звенели цикады, радостно смеялись девушки. Поезд опаздывал на три часа. Чтобы скоротать время и не сидеть в провонявшем зале ожидания, Олег присел за столик привокзального ресторанчика. Тут же подошли три девушки, попросили разрешения присесть. Близость и доступность женского тела возбуждали, выпитое спиртное притупило чувство опасности, Воронцов заказал водки, конфет, шампанского. Очень захотелось оказаться в чистой постели с какой-нибудь из этих девчонок. Захотелось, чтобы рядом было нежное душистое тело, чтобы ничего не нужно было объяснять или говорить. Чтобы руки и губы сами делали то, что им хочется, трогали, гладили, целовали. Олег не заметил, как после первой рюмки водки его повело в сторону.
— Ну, кажется, готов офицерик, — протянула одна из девиц.
— Ленка, бери его под руку, пока окончательно не расклеился. Не забудь бутылку, еще пригодится сегодня.
Положив руки Воронцова себе на плечи и обхватив его за талию, девушки поволокли почти бесчувственное тело за железнодорожные пути. Толстый немолодой милиционер проводил их безучастным взглядом и отвернулся. Его это не касалось. На соседней улице строился его дом, и, обращая внимание на всякие мелочи, он вряд ли бы успел построить хотя бы фундамент.
В привокзальном парке две девицы выворачивали карманы Воронцова, переворачивая бесчувственное тело, как мешок картошки. Третья выкидывала из сумки его вещи. Белобрысая Галка нащупала во внутреннем кармане пачку денег, удостоверение личности. Сунула деньги в карман, документы швырнула на землю. Самая молодая из всех, Ленка, достала из сумки свернутую тельняшку, из нее выпала коробочка с медалью.
Девицы ушли, забрав только деньги. Отравленное клофелином тело осталось лежать на желтеющей траве.