Фулгрим
Шрифт:
– Тогда по моему возвращению на флот, ты начнешь с меня, - сказал Эйдолон.
– Я стану твоим самым большим успехом, быстрее, сильнее и смертоноснее чем когда-либо прежде, я стану правой рукой нашего примарха. Начинай свою работу здесь, Апотекарий, и я прослежу, чтобы у тебя было все, в чём ты будешь нуждаться.
Фабий улыбался про себя, зная, что Эйдолон будет доволен его результатами, когда снова воссоединился с флотом.
Он наклонил труп воина Астартес, его хирургические одежды были заляпаны кровью трупа, а его переносной хирургический комплект на сервоприводах тянулся от его талии. Крючковатые стальные руки, похожие на металлические
Холодный свет апотекариона отбеливал кожу трупа и отражался от инкубационных камер, которые он установил для вызревания измененного генного семени с помощью химических стимуляций, генетических манипуляций и контролируемого облучения.
Воин на плите был на грани смерти, когда был доставлен в апотекарион, но умер в блаженстве с открытой корой головного мозга, поскольку Фабий использовал для своих целей его неизбежную гибель, работая в его мясистой, серой массе для лучшего понимания функционирования мозга Астартес. По неосторожности Фабий потревожил соединения нервной системы с центрами удовольствия мозга, таким образом, превращая каждый болезненный разрез в радостное ощущение чистого восхищения.
Он не был уверен, что это открытие могло значить для его исследований, но это был еще один прекрасный источник информации для будущих экспериментов.
К настоящему времени у Фабия было больше неудач, нежели успехов, хотя теперь баланс постепенно перемещался в лучшую сторону, когда война с Лаэр предоставила ему для экспериментов готовый источник генного семени. Печи апотекариона горели день и ночь, избавляясь от результатов его неудавшихся экспериментов, но эти препятствия на продвижении были необходимы для его и Детей Императора погоней за совершенством.
Он знал, что были те в Легионе, которые ужаснулись бы работе, которую он делал, но они были недальновидны и не могли постичь высот, которых он вскоре достигнет. Необходимое зло, которое должно быть причинено, чтобы достигнуть совершенства.
Делая следующий шаг в эволюционном развитии Астартес, Легион Фулгрима стал бы самыми великими воинами армии Императора, а имя Фабия станет известно по всему Империуму, как главного в этих экспериментах.
Даже теперь инкубационные камеры апотекариона содержали зарождающиеся плоды его экспериментов, крошечные, слабые органы, плавающие в питательной жидкости. Образцы ткани были взяты у Астартес, павших на Лаэране, и Фабий предполагал, что его вмешательство должно удвоить их эффективность. Он уже вырастил лучшую оссмодулу, которая увеличивает прочность и косность скелета воина, делая кости практически несломимыми. Следующим за улучшенной оссмодулой было испытание органа, объединившего элементы гормонов Лаэр, который в случае успеха, изменит фундаментальную природу желез Батчера, позволяя Астартес копировать звуковой вопль Лаэр с разрушительными последствиями.
Работа над очисткой других органов только начиналась, но Фабий возлагал большие надежды на его работу над усилением бископеи, чтобы стимулировать запредельный рост мускулов и создавать воинов, столь же сильных, сколь и Дредноуты, которые могли бы пробить броню танка голыми руками. Многофасеточные глаза Лаэр предоставили много информации, которую он надеялся
С помощью нескольких модификацией Фабий полагал, что смог бы создать органы зрения, которые будут функционировать с высшей эффективностью в полной темноте, ярком свете или в стробоскопических условиях, не позволяя Астартес быть ослепленным или дезориентированным.
Его первый успех располагался позади него на стальных полках в тысячах пузырьков синей жидкости - препарат, который он синтезировал генетическим скрещиванием железы Лаэр, которая исполняла функции щитовидной железы, с бископеей.
В испытуемых образцах - те воины имели несовместимые с жизнью ранения - Фабий обнаружил, что их метаболизм и сила заметно увеличились перед их гибелью. Доработка препарата препятствовала увеличению перегрузки сердца пользователя, и теперь было готово к распределению по Легиону.
Фулгрим санкционировал использование препарата, и в течение нескольких дней он будет течь в крови каждого воина, который захотел бы применить его.
Фабий выправился над лежащим перед ним трупом и улыбнулся мысли о чудесах, которые он мог создать теперь, когда мог свободно воплотить свой гений в улучшении физического роста Детей Императора.
– Да, - прошипел он, его темные глаза осветились перспективой открытия секретов работы Императора.
– Я узнаю ваши тайны.
ЦВЕТА НА палитре мелькали перед глазами Серены, и бледность их приводила её в бешенство. Она потратила почти всё утро, пытаясь воссоздать багровый цвет заката, который она видела на Лаэране, но пустые банки из-под краски и сломанные кисти, разбросанные вокруг неё, были безмолвным подтверждением её неудачи. Холст перед нею был испещрён безумными карандашными штрихами, картина, которая, она была уверена, станет её величайшим произведением..., если бы только она смогла должным образом смешать краски и создать нужный ей цвет!
– Проклятие, - закричала она и отбросила палитру с такой силой, что та разбилась о стену.
Её дыхание стало прерывистым, болезненно-удушающим от расстройства. Серена обхватила голову руками, и слезы перешли в рыдания, которые отозвались болью в её груди.
Её охватил гнев из-за неудачи, и она схватила сломанную рукоятку кисти и вдавила острый деревянный край в мягкую кожу руки. Она причинила себе сильную боль, но по крайней мере смогла почувствовать её. Кожа прорвалась, и кровь хлынула вокруг острых деревянных краёв, принося ей облегчение. Только лишь боль утихла, и Серена погрузила рукоятку глубже, видя, как кровь потекла по руке, пересекая следы её старых шрамов.
Длинные, темные волосы прикреплялись длинными лентами к талии Серены, испачканными разноцветными пятнами, а её кожа имела нездоровую бледность того, кто не спал несколько дней. Её глаза были красными, ногти - сломаны и покрыты краской.
Вся ее студия была перевернута вверх дном по возвращении с поверхности Лаэрана. Это был не вандализм, вызвавший такую «перестановку», но неуёмная страсть создавать, который и привёл её, когда-то безупречную, студию в состояние, которое напоминало поле боя.