Фулгрим
Шрифт:
Окруженный Гвардейцами Феникса, Фулгрим покинул студию, а Остиан ещё долго не мог прийти в себя и трясся от ужаса, вспоминая, что он увидел в глазах Примарха…
Чей-то голос вернул скульптора в реальный мир. Подняв глаза, он увидел, что к нему обращается тот самый бледнокожий Астартес, что болтал с Летописцами.
— Мое имя — Люций, — представился тот.
Кивнув, Остиан опрокинул ещё один стакан.
— Да, я вас знаю.
Десантник самодовольно улыбнулся.
— Мне сказали, что вы друг Серены д’Ангелус. Это верно?
— Надеюсь, что да, — вздохнул Остиан.
— Не покажете мне,
— Зачем, если не секрет?
— Я хочу, чтобы она написала мой портрет, разумеется.
Глава Тринадцатая
Подопытный/Девственный мир/«Ла Мама Хуана»
Снявший доспехи и оставшийся в одном лишь хирургическом балахоне, апотекарий Фабиус склонился над операционным столом и подал знак медицинским сервиторам. Те аккуратно подняли хирургеон на уровень талии Байла, к тому месту, куда давным-давно был имплантирован интерфейсный блок. Подключив сложнейший прибор к разьемам, сервиторы активировали его, и с этой секунды Фабиус мог управлять инструментами хирургеона так, словно они росли прямо из тела апотекария. По сути, устройство превосходно заменяло нескольких ассистентов, выполняя команды Байла гораздо быстрее и точнее, чем любой, даже самый опытный медик.
Да и по правде говоря, той операции, что сейчас предстояло провести Фабиусу, лишние свидетели были явно не нужны. Слишком уж необычной, если не преступной, она могла бы им показаться…
— ам удобно, мой лорд? — спросил апотекарий своего пациента.
— Пошел ты подальше со своими идиотскими вопросами! Конечно, нет! — выругался Эйдолон, явно чувствующий себя беззащитным и уязвимым и, похоже, напуганный этим. И неудивительно, ведь он лежал совершенно обнаженным, без доспехов и одеяний, на ледяной металлической плите, ждущий момента, когда ножи апотекария вонзятся в его тело.
Шипящие и побулькивающие устройства окружали операционный стол, одно из них только что закончило наносить обеззараживающий гель на шею лорд-коммандера. В холодном свете флуоресцентных ламп Эйдолон походил на окоченевший труп, что также не добавляло ему приятных эмоций. Сначала он, пытаясь отвлечься, решил осмотреть лабораторию Байла, но постоянно натыкался взглядом на стеклянные контейнеры с отвратительного вида мясистыми кусками плоти, непохожими ни на один человеческий орган.
— Ничего, ничего, — успокаивающе кивнул Байл. — Все будет хорошо, расслабьтесь. Вы уже говорили со своими подчиненными о прекрасной возможности усовершенствовать свое тело — разумеется, исключительно добровольно?
— Да, — буркнул Эйдолон. — Думаю, большинство из них согласятся, точнее скажу через пару недель.
— Отлично, просто отлично, — прошептал Байл. — У меня найдутся для них чудесные…
— Знать ничего не хочу, — вялым, из-за начавшего действовать мощного транквилизатора, голосом оборвал его Эйдолон, — и помалкивай обо всем этом, понятно?
Апотекарий проверил показания нескольких контрольных приборов, анализирующих обмен веществ и общее состояние лорд-коммандера, и подкорректировал подачу наркотика, смешанного с некоторыми веществами его собственной разработки.
Эйдолон, мало что понимая, нервно впился глазами в линии, прыгающие на экранах мониторов, и на его лбу выступили крупные капли пота.
— Похоже, вы так и не успокоились, несмотря на
— А что тут странного? — через силу, с искаженным злости лицом выкрикнул Эйдолон. — Ты же хочешь перерезать мне горло и засунуть туда орган, о предназначении которого я так ничего и не знаю!
— Это — модифицированный имплантат трахеи, который, соединившись с голосовыми связками, позволит вам издавать нервно-паралитический вопль, подобный тому, что вы могли слышать, сражаясь на Лаэре. Так кричали некоторые существа из их касты воинов.
— Ты хочешь запихнуть мне в глотку часть ксеноса?! — в ужасе дернулся Эйдолон.
— Отнюдь нет, — во весь рот улыбнулся Фабиус, — хотя, не скрою, в нем присутствуют цепочки чужеродного ДНК, но они объединены с геносеменем Астартес в ходе контролируемой мутации. Это всего лишь незначительное изменение, которое, вместе с тем, может спасти вас в бою.
— Нет! — почти плакал Эйдолон. — Я не хочу, не желаю, чтобы эта ксеноситская грязь попала внутрь меня!
Байл огорченно покачал головой.
— Боюсь, слишком поздно идти на попятный, мой лорд. Мои исследования одобрены Примархом, да и вы сами, если помните, требовали, чтобы я начал улучшать Детей Императора с вас. Как же вы тогда сказали? Ах да, вспомнил: «Я хочу стать совершенным воином, самым быстрым, самым сильным, самым смертоносным из всех Астартес!»
— Нет! Нет! Оставь меня, апотекарий! Я больше ничего не хочу!
— Извини, Эйдолон, — спокойно ответил Фабиус. — Просто расслабься, наркотики все равно сейчас тебя обездвижат. Я не допущу, чтобы образец, на которой затрачено столько труда, просто так погиб — а это непременно случится, если не поместить его в тело носителя.
— Я убью тебя, скотина! — лорд-коммандер из последних сил пытался освободиться, но его мускулы уже были ослаблены транквилизаторами, и металлические крепления прочно прижимали Эйдолона к столу.
— О нет, ты и пальцем ко мне не притронешься, — отмахнулся Байл. — Во-первых, очнувшись, ты поймешь, что и правда стал сильнее, смертоноснее и так далее. Во-вторых, жизнь воина полна опасностей, и до конца Великого Похода ты, Эйдолон, ещё не раз окажешься на операционном столе. Моем столе. Подумай, разумно ли угрожать мне, и засыпай. Очнувшись, ты поймешь, что наш любимый Легион в твоем лице сделал огромный шаг к совершенству.
Скальпели хирургеона опустились к горлу лорд-коммандера.
ЕЩЁ НЕ ПОДОЙДЯ ВПЛОТНУЮ к развалинам, глядя на них с другой стороны долины, Соломон решил, что в общем-то слово «руины» не особенно к ним подходит. Непохоже, что эта странная структура когда-то была частью некоего строения, по крайней мере, никаких явных следов разрушения в глаза не бросалось. Деметер, видевший на своем веку немало человеческих и ксеноситских построек, пребывал в полном недоумении.
Изогнутые вверху наподобие плеч лука, «руины»” достигали почти двенадцати метров в высоту, прочно держась на основании в виде овальной платформы из того же гладкого материала, немного напоминающего фарфор. Все строение казалось невероятно изящным и абсолютно нечеловеческим, но в нем совсем не было отвратительных черт, свойственных зданиям парящих атоллов Лаэра.