Фурцева
Шрифт:
Организация персональной выставки работ И. Глазунова в Манеже является беспрецедентной. До сих пор в этом зале не устраивались персональные выставки даже крупнейших советских художников… В выставочном зале собралось несколько сот приглашенных Глазуновым любителей сенсаций и скандальчиков, которые своими выкриками и шумом создали ненормальную обстановку. В этих условиях проводить обсуждение выставки оказалось невозможным, и оно было отменено…
Учитывая недопустимость подобных явлений в организации массовых мероприятий по линии учреждений культуры, считаем необходимым: установить впредь, что центральные и республиканские учреждения
заслушать в ЦК КПСС объяснения Министра культуры СССР т. Фурцевой Е. А. по поводу организации в Москве выставки работ И. Глазунова…»
Но у Ильи Глазунова нашлись серьезные и влиятельные защитники и покровители. Так что история с выставкой Глазунова министру культуры не повредила.
Новый председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов не обошел вниманием Илью Глазунова. Андропов предлагал действовать не кнутом, а пряником, выходя далеко за пределы компетенции Комитета госбезопасности.
Вот его записка в ЦК КПСС:
«С 1957 года в Москве работает художник Глазунов И. С, по-разному зарекомендовавший себя в различных слоях творческой общественности. С одной стороны, вокруг Глазунова сложился круг лиц, который его поддерживает, видя в нем одаренного художника, с другой, его считают абсолютной бездарностью, человеком, возрождающим мещанский вкус в изобразительном искусстве.
Вместе с тем Глазунов на протяжении многих лет регулярно приглашается на Запад видными общественными и государственными деятелями, которые заказывают ему свои портреты. Слава Глазунова как портретиста достаточно велика.
Он рисовал президента Финляндии Кекконена, королей Швеции и Лаоса, Индиру Ганди, Альенде, Корвалана и многих других. В ряде государств прошли его выставки, о которых были положительные отзывы зарубежной прессы. По поручению советских организаций он выезжал во Вьетнам и Чили. Сделанный там цикл картин демонстрировался на специальных выставках. Такое положение Глазунова, когда его охотно поддерживают за границей и настороженно принимают в среде советских художников, создает определенные трудности в формировании его как художника и, что еще сложнее, его мировоззрения.
Глазунов — человек без достаточно четкой политической позиции, есть, безусловно, изъяны и в его творчестве. Чаще всего он выступает как русофил, нередко скатываясь к откровенно антисемитским настроениям. Сумбурность его политических взглядов иногда не только настораживает, но и отталкивает. Его дерзкий характер, элементы зазнайства также не способствуют установлению нормальных отношений в творческой среде.
Однако отталкивать Глазунова в силу этого вряд ли целесообразно. Демонстративное непризнание его Союзом художников может привести к нежелательным последствиям, если иметь в виду, что представители Запада не только его рекламируют, но и пытаются влиять, в частности, склоняя к выезду из Советского Союза.
В силу изложенного представляется необходимым внимательно рассмотреть обстановку вокруг этого художника. Может быть, было бы целесообразным привлечь его к какому-то общественному делу, в частности, к созданию в Москве музея русской мебели, чего он и его окружение настойчиво добиваются. Просим рассмотреть».
Фурцевой помогало то, что в правящей элите были и люди, разбиравшиеся в искусстве. Евгений Матвеевич Самотейкин, референт Брежнева по внешнеполитическим делам, навещал опального скульптора Эрнста Неизвестного, привозил
Коллега ее мужа, Владимир Семенович Семенов, тоже заместитель министра иностранных дел, был поклонником современного искусства, коллекционировал его. В политике он стоял на очень жестких позициях, а в искусстве ценил настоящих мастеров, презирал правоверных конъюнктурщиков.
«Сегодня, — записал Семенов в дневнике 7 апреля 1968 года, — у нас появилась „обнаженная“ Сарры Дмитриевны Лебедевой. Очень приятная, по-античному пластичная вещь малой формы… С. Д. Лебедеву представили мне на выставке как одного из крупнейших скульпторов нашего времени. Скульптурой я тогда не интересовался, поэтому, сделав заинтересованное лицо, от дальнейшего знакомства уклонился. Как это жаль! Она нуждалась в поддержке, живая, полупризнанная и полугонимая бандой рвачей Вучетича. А я мог бы ей помочь словом, да и делом, но прошел мимо, несмотря на оценки людей, знающих толк в искусстве. Как много среди нас, людей, считающихся интеллигентами, людей полуинтеллигентных, полуневежественных. Вроде меня! И жалко, и совестно!»
Фурцева вновь и вновь ощущала, как изменилось ее положение в иерархии власти. Пока она была в ЦК, ее просили разрешить или запретить. Когда ее ограничили Министерством культуры, ситуация стала иной. Теперь Екатерина Алексеевна обращалась в ЦК за разрешением, а ее бывшие подчиненные решали: согласиться с ее мнением или отвергнуть. При слабом лидере сила аппарата становится огромной. Это и произошло в брежневские годы. Многое решается путем личных отношений, так рождается искусство ладить с аппаратом.
С 29 сентября 1955 года в аппарате ЦК существовал отдел культуры. Заведовал им Поликарпов. В декабре 1962 года подразделения, ведавшие идеологией, слили в единый отдел, его подчинили секретарю ЦК Ильичеву, а подотделом культуры руководил все тот же Поликарпов. В 1965 году восстановили самостоятельный отдел культуры. Его опять возглавил Поликарпов.
Дмитрий Алексеевич был догматиком, но он не уходил от сложных вопросов, то, что мог решить, решал. И был бескорыстен.
«От службы он не хотел ничего, — писал заместитель главного редактора „Нового мира“ Алексей Кондратович, — ни шикарных квартир, ни особых пайков и льгот, — служба была выше. Он служил с душой, а не ради чего-то. Он нисколько не походил на аппаратчиков новой формации, которым только бы урвать, схватить, получить».
Дмитрия Поликарпова невзлюбил секретарь ЦК Ильичев, обвинял в непозволительном либерализме… Кому-то сегодня Ильичев представляется широкомыслящим и разумным человеком. Верно забыли, каким он был на самом деле. Леонид Федорович вцепился в талантливый фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича», передавший атмосферу Москву тех лет, настроения и чувства москвичей. Фильм оказался настоящей удачей, а начальство его разносило в пух и прах. Тогда ходила по Москве эпиграмма:
В верхах сказали сгоряча, Что у Хуциева порочная основа, И стала «Застава Ильича» Перед заставой Ильичева.