Фурцева
Шрифт:
Некоторые члены московской секции драматургов, не занимаясь систематически повышением своего идейно-теоретического уровня, оказываются неподготовленными к тому, чтобы глубоко и всесторонне изучать советскую жизнь, правдиво и убедительно изображать ее в своих произведениях…»
Горком рекомендовал партбюро добиться полного вовлечения коммунистов и беспартийных драматургов в работу семинаров и кружков, проводить для них лекции по истории и теории коммунистической партии. Краснопресненскому райкому было предложено «проявлять постоянную заботу об идейно-политическом воспитании
Ирония состояла в том, что секретарем партбюро секции, которого напутствовала Фурцева, являлся широко известный некогда Анатолий Алексеевич Суров, надежда отечественной драматургии. Его пьесу «Зеленая улица» показали на лучшей сцене страны — Московского Художественного театра. Премьера прошла 28 декабря 1949 года. Пьесу, получившую Сталинскую премию второй степени, ставили многие театры.
Анатолия Сурова поддерживал Георгий Михайлович Попов, когда был хозяином Москвы. Критиков, считавших, что «Зеленая улица» — невероятно слабое творение, чуть со свету не сжили. И после ухода Попова у Сурова в горкоме оставалось немало друзей. Они приходили на премьеры, поддерживали автора.
«Меня поразило, — вспоминал хорошо его знавший писатель Александр Борщаговский, — как держался Суров, сколько значительности было в его неторопливых движениях, в избыточной серьезности, как будто люди сошлись ради самого Сурова, приподнятые над мелочами жизни знакомством с ним. А он тяготился собственной значимостью…»
Минута славы поповского любимца оказалась недолгой. Выяснилось, что Анатолий Суров писать не умеет. Все пьесы сочиняли за него оказавшиеся в бедственном положении драматурги и критики! Все! Сам Суров писал только заявления и просьбы. За скандальный плагиат — невиданное дело — его лишили права на авторство.
«Суров пил, — рассказывал Борщаговский. — Грузнея, тяжелея походкой и норовом, и прежде не мягким, он терял друзей, обзаводясь собутыльниками, прислужниками при крутом хозяине, при уверенном, напористом, с нетерпеливой хрипотцой мужике».
В подпитии Суров подрался с Михаилом Семеновичем Бубенновым, автором столь же бесталанной, но поднятой на щит партийной критикой книги «Белая береза». Суров издевался над товарищем по писательскому цеху: стыдно жить с одного романа. Бубеннов напомнил Сурову, что пьесы за него пишут другие… В пылу драки Суров воткнул Бубеннову вилку в филейную часть. Михаил Бубеннов, стоя у открытого окна, отчаянно звал на помощь.
Репутация обоих была известна. Писатель Хаджи Мурат Мугуев говорил:
— Этому охотнорядцу, черносотенцу Бубеннову для организации еврейских погромов не хватает только хоругвей… Чтобы спасти его от скандала, его вовремя услали на целинные земли…
Скандал с дракой двух писателей замяли. А в марте 1954 года Анатолий Суров, совершенно пьяный, устроил на свою беду новый скандал — в день выборов. Он пришел на избирательный участок, бросил бюллетень для голосования на пол и долго топтал его ногами.
Такого в советские времена на избирательных участках себе никто не позволял. Сурова исключили из Союза писателей и из партии. Потом тихо простили — вернули писательскую книжечку и партийный билет…
На
«Глубокоуважаемый Никита Сергеевич!
Я вынужден обратиться к Вам по личному вопросу, который возник сейчас передо мной и, как выяснилось, не может быть решен в иной, чем Центральный Комитет, инстанции.
Возник он в связи с уточнением моих биографических данных при обмене партдокумента в Краснопресненском районном комитете КПСС. Дело в том, что в графе моей учетной карточки „социальное положение родителей“ обозначено, что родители мои были кулаками…
Правда, в 1931 году моя семья, которую я покинул в 1928 году, была административно выслана за невыполнение „твердого задания“, о чем я подробно и без утайки рассказал на открытом собрании парторганизации Союза писателей при моем вступлении в партию в 1938 году. Но семью свою кулацкой и себя сыном кулака я никогда не считал и не считаю, потому что основным признаком кулацкого двора, как известно, является применение наемного труда, а в хозяйстве моего отца, крестьянина-кузнеца, наемный труд не применялся…
В 1931 г., живя в Смоленске и узнав о постигшей мою семью участи, я сделал все, что было в мои силах: добился приема у тогдашнего секретаря Смоленского обкома партии И. П. Румянцева… Он мне сказал (я очень хорошо помню эти слова), что в жизни бывают такие моменты, когда нужно выбирать „между папой и мамой, с одной стороны, и революцией — с другой“, что „лес рубят — щепки летят“ и т. п.
Я убедился в полной невозможности что-либо тут поправить и стал относиться к этому как к непоправимому несчастью моей жизни… И всю мою юность мне было привычно, хоть и горько, носить на себе печать этого несчастья, считаться „сыном кулака“…
В многочисленных изданиях моих книг, в учебниках и хрестоматиях Советской литературы, в биографических справках — всюду указывается, что писатель Твардовский А. Т. — сын крестьянина-кузнеца, то есть выходец из трудовой семьи…
Таким образом, получается, что у меня как бы две биографии: одна — в книжках — для народа, для читателей, другая в учетной карточке… Полагая, что такая двойственность не годится в отношении члена партии, я счел своим долгом написать об этом в районный комитет и просить его изменить обозначенное „родители кулаки“ в соответствующей графе моей учетной карточки. Секретарь Краснопресненского PK КПСС сообщил мне, что этот вопрос может быть решен лишь Центральным Комитетом КПСС…»
Александр Трифонович был не только знаменитым и любимым всей страной поэтом и главным редактором самого заметного литературно-художественного журнала «Новый мир», но и членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, то есть входил в высшие органы партии. Но перед системой и он был бессилен.
Хрущев принял Твардовского, но не обнадежил:
— Изменить не трудно, но подумайте, стоит ли это делать.
Письмо Твардовского передали новому первому секретарю Московского горкома. Разбираться предстояло Екатерине Фурцевой.