Фурцева
Шрифт:
Существовал список чиновников, чьи телефоны подлежат «оперативному техническому контролю». К телефонам высокопоставленных аппаратчиков подключались только по особому распоряжению. Один из партийных работников, переведенный в МВД, в первый же день установил, что слушают все его телефоны. Человек опытный и знающий, сразу определил, что его телефон поставлен на прослушивание, — профессиональное ухо улавливает еле слышные щелчки подключения. Он сразу позвонил начальнику Третьего главного управления КГБ:
— Ты зачем меня прослушиваешь? Я ведь не включен в этот список…
Начальник Третьего главка засмеялся:
— Ладно, ладно, снимем с тебя прослушку.
Сотрудники КГБ утверждали, что им запрещено прослушивать телефоны и записывать разговоры сотрудников партийного аппарата. Но эти ограничения легко обходили, когда, например, подслушивали тех, с кем беседовал сотрудник парторганов. Все высшие чиновники исходили из того, что их кабинеты и телефонные разговоры прослушивают, и были очень осторожны. В кабинетах опасных разговоров не вели. Но их слушали не только на рабочих местах.
Например, в санатории «Барвиха» был построен корпус для членов президиума ЦК. Обслугу обязали докладывать сотруднику КГБ, который работал в санатории, абсолютно все, что им удавалось услышать и увидеть: как себя ведет член президиума на отдыхе, с кем встречается, что и кому говорит. По существу, личная охрана членов политбюро присматривала за ними. А начальник Девятого управления информировал председателя КГБ о поведении и разговорах руководителей партии и страны.
Удивительно, что секретари ЦК с их-то политическим опытом оказались столь наивными. Не предполагали, что их могут прослушивать? Возможно, опрометчиво считали, что они так много сделали для Хрущева, что он век будет им благодарен?
Есть и другое объяснение. Секретарей ЦК вытеснил с Олимпа Фрол Романович Козлов, избавлявшийся от соперников. Он убедил Хрущева в том, что существует опасная «группа Игнатова», в нее входят Аристов и Фурцева. Козлов с Фурцевой женили детей, стали родственниками, но борьба за власть оказалась сильнее чувств к сватье.
«Я поддержал это предложение, — рассказывал Анастас Микоян, — хотя мне было жать Фурцеву. Но невозможно было ее отделить: она была целиком с ними. Да и Аристов был неподходящий человек с большими претензиями».
Впрочем, скорее всего, смена кадров — единоличное решение Хрущева. Никита Сергеевич не из тех, кто полагается на чужое мнение. Он был человеком увлекающимся. Понравившегося работника мог поднять на головокружительную высоту, но, быстро разочаровавшись, с той же легкостью расставался с недавним любимцем и продвигал нового. Он довольно часто менял работников, потому что не реализовывались связанные с ними большие надежды…
Еще год с лишним, до XXII съезда партии, Екатерина Фурцева оставалась членом президиума ЦК. Фурцева, возможно, до последнего момента на что-то надеялась, рассчитывала, что опала будет недолгой, Хрущев передумает и вернет ее на партийную работу. А может, наивно полагала, что Никита Сергеевич хотя бы сохранит за ней партийное звание. Тогда и министерский пост не страшен. Главное — участвовать в заседаниях президиума ЦК, где решаются все важные вопросы. Это определяет статус и положение чиновника.
Делегаты XXII съезда впервые собрались в только что возведенном Кремлевском дворце съездов. Съезд запомнился программой построения коммунизма за двадцать лет и решением вынести тело Сталина из Мавзолея.
На съезде предоставили слово и Фурцевой. Это был первый случай, когда на съезде выступал министр культуры. Возможность выступить вселяла в Екатерину Алексеевну некоторые
— Советский народ добился грандиозных побед в строительстве коммунизма под руководством своей родной партии, ее Центрального комитета во главе с верным ленинцем, неутомимым и беззаветным партийным бойцом Никитой Сергеевичем Хрущевым… Перед всем миром наша партия предстает как партия революционеров, смелых новаторов, коммунистов-ленинцев…
Екатерина Алексеевна отчиталась по своему ведомству, отметила появление новых спектаклей, кинофильмов, рассказала, сколько в стране клубов, домов и дворцов культуры, библиотек и киноустановок. Покритиковала писателей, драматургов, сценаристов, кинорежиссеров, композиторов и художников:
— Чем объяснить, что у нас появляется еще много посредственных и просто слабых произведений? Конечно, причин есть много. Но главная причина — это все еще слабая связь некоторых художников с жизнью народа и их попытки, как говорится, «познавать» жизнь издалека, со стороны… Приведу, на мой взгляд, весьма важные данные, которые подтверждают, что нам следовало бы серьезно задуматься над тем, чтобы наша творческая интеллигенция находилась ближе к местам, где создаются материальные ценности. Так, из 5200 писателей около 4000 живут в столицах союзных республик. В РСФСР, например, из 2700 писателей 1700 живут в Москве и Ленинграде… Примерно такое же положение с художниками и композиторами. Разумеется, возникает вопрос: что же, нам начинать кампанию за переселение из промышленных центров писателей, художников на места? Конечно, это дело очень сложное и трудное. Но, нам кажется, было бы неплохо обратиться к молодым нашим художникам, призвать их последовать примеру той молодежи, которая направилась из промышленных центров страны на стройки коммунизма, на освоение целинных земель — туда, где бьет ключом жизнь!
И тут Екатерина Алексеевна поняла, чем отличается положение секретаря ЦК от положения министра культуры. Если бы ее рабочий кабинет по-прежнему оставался на Старой площади, делегаты приняли бы ее слова как директиву и повторяли: «Как правильно заметила товарищ Фурцева…» Но Фурцевой со съездовской трибуны немедленно возразил главный редактор журнала «Октябрь» Всеволод Анисимович Кочетов, автор произведений на рабочую тему, которого считали одним из «автоматчиков партии»:
— Рядом с отличной продукцией кино и литературы — немало и дряни. Я совершенно согласен с вами, Екатерина Алексеевна, что происходит это от незнания сегодняшней жизни народа некоторыми нашими литераторами и сценаристами. Но я не думаю, что такое незнание жизни вызвано только тем, что авторы плохих книг и плохих сценариев живут в Москве или в столицах союзных республик… Где живет писатель — это, конечно, немаловажно. Но еще важнее не где, а чем он живет, что волнует его, что влечет, о чем его думы, чему отдано его сердце.
Всеволод Кочетов клялся на съезде:
— В служении народу, в служении делу партии видим смысл своей деятельности и мы, советские писатели. Мы были, есть и всегда будем верными помощниками партии во всех ее начинаниях, во всех ее великих работах.
Но перебираться из столицы назад в деревню или рабочий поселок не хотели в первую очередь самые приближенные к начальству писатели. Они и служили власти ради того, чтобы иметь возможность переселиться в столицу, получить квартиру и дачу. Они вовсе не желали, чтобы идея Фурцевой получила развитие.