Футбол

Бахревский Владислав Анатольевич

— Ты не очень-то! — взъерепенился старик. — Свою мамку шлепай.

— Да ты чего? — удивился парень. — Я ж о футболе.

— А хоть и о футболе! Соображать надо. С пожилым человеком разговариваешь.

И мне вдруг стало стыдно, я весь матч поглядывал на деда, как на ровню себе. Да чего там на ровню — как на шута горохового.

Глава третья

1

Сердце мое стучит, как у американца, который добыл миллион. Я, не замеченный прохожими, можно сказать,

посреди города нырнул в лопухи и сижу один-одинешенек.

Здравствуй, царство мое зеленое!

Я не произношу этих слов, но каждая моя жилочка дает знать травам и всему населению нижнего этажа земли: «Вот я и вернулся».

Верно ведь! Новая моя городская жизнь так закрутила, что я забыл о друзьях своих, да так накрепко, что и не вспомнил о них ни разу.

Я сижу на дне пересохшей за лето сточной канавы. Изумрудный мох с робкой лаской пробивается островками на черном скосе.

Красные солдатики в выцветших мундирах облепили сгнивший кусок доски.

Зеленая муха греется на лопушином листе. Прилетела пчела. Повисла над желтой сурепкой, но не садится почему-то. Раздумалась.

Громко разговаривая, прошли женщины по дороге. Я затаился, а когда опять стало можно жить, то увидал: пчела все еще танцует над сурепкой. Солдатики замерли на обломке гнилой доски. Уцепившись бесчисленными присосками за стебель, бледно-зеленая гусеница изогнулась, ломается, как после дурного долгого сна.

И вдруг мне словно ужа за шиворот сунули. Я увидал: пчела — это пчела, солдатики — это солдатики, гусеница — это гусеница, и вокруг меня не царство, а лопухи.

Мысли мои отчаянно заметались, а сердце притаилось. Оно словно бы отошло в сторонку… от меня самого.

Я поднялся на ноги, ошеломленный, выпрыгнул из канавы, пошел прочь, не оглядываясь, туда, к большим домам.

— Ты оглох?!

Я вздрогнул: возле ворот нашего дома сидели на траве ребята. Смирнов махал мне рукой.

— Чего?

— Завтра с «шариками» играем. Ихний вожатый приходил.

Я перешел улицу, сел с ребятами. Я шел к ним, а они почему-то пришли ко мне.

— Постоишь в воротах? — спросил меня Вава.

Новый уж пополз ко мне за шиворот.

— Постою! — Но честность была настороже: — А Коныш?

— Коныш! — презрительно хмыкнул Смирнов. — Коныш — прыгунчик. Ему бы только покрасоваться.

— Мы из термолитовцев одного Ходунчика берем.

— Яваня в настоящих воротах не стоял, Коныша надо взять! — сказал Егор.

— Да, конечно, — упавшим голосом согласился я.

Смирнов сплюнул себе на ладонь и двумя пальцами резко ударил по слюне.

— Яваню, пацаны, берите! Я загадал: полетит направо — Яваня. Яваню показало.

— Тебя берем, — сказал Вава.

— Во сколько приходить и куда?

— Вот здесь соберемся и пойдем. Играем после полдника. В четыре часа.

— А где?

— На Дубенке, где же еще?

2

Термолитовцы на такой важный матч шли бы строем, как ходят боевые отряды.

Я мечтал ходить строем, выполнять строгие важные приказы, отдавать если не честь, так пионерский салют. Одним словом, жить для больших дел, всерьез.

Война, до которой мы не доросли каких-нибудь семь-восемь

лет, была для меня высшим судьей, но и высшим восторгом. На войне весь ты на виду и сам за себя в ответе. Если ты трус, то ничто тебя не спасет, а храброму — слава! Можно стать маршалом и водрузить знамя на рейхстаге. Только мне хотелось сразу всего: и знамя водружать, и армиями командовать. Ах, как я завидовал нахимовцам и суворовцам, будущим красным генералам! Но если бы вдруг в школу пришла разнарядка откомандировать для прохождения учебы в суворовское училище лучшего из лучших и директор, выстроив школу на торжественной линейке, подошел бы ко мне, я, потеряв голос, сказал бы «нет». Я бы повторил это «нет» и во второй раз, во всеуслышание. Пусть потом мне было бы плохо, пусть ребята презирали бы меня, а учителя каменели бы лицами, не замечая моего обязательного «здравствуйте», я вынес бы все это. Я знал, кем я буду.

Это должно было вырасти вместе со мной, свершиться в свой срок. И мне от этого никуда не деться, как от усов, которые вырастут и у меня.

Играть и жить было для меня не одно и то же и для термолитовцев не одно и то же, а вот Мурановская улица игры совсем не признавала, ей хватало жизни.

Наша ватага шла гурьбой, через картофельные поля перед Карасовом, по Карасову — поселку огородников, по лесу.

Общего разговора никак не получалось. Игра с «шариками» — самое важное событие лета. Победить «шариков» никому не удавалось — ни казарменским командам, ни лагерным.

Когда уже шли по лесу, завелся Толяна. Стал рассказывать о брате. Оказалось, что брат у Толяны — герой. И не вообще, а законный, со звездочкой и орденом Ленина. Во время войны он летал на бомбардировщиках, а теперь — на реактивных. Приехал он на короткую побывку для того, чтобы намылить Толяне шею, чтоб не водил компанию со шпаной. Шея была намылена вчера вечером, и Толяна беспокоился за свою форму, пойдет ли игра. У «шариков» не какие-нибудь пионерчики играют, а ребята из детских, а то и юношеских команд московских мастеров. Капитан у них из «Спартака». Он и в «Спартаке» — капитан.

У меня на лбу выступила испарина. Вон какая игра ждала меня!

Я озабоченно оглядел команду, вопрос сам собой так и порхнул с моих губ:

— А где же Никола?

Большой сильный парень Никола, бровастый, с которым я играл первую свою игру, почему-то не появлялся с той поры на улице. Я о нем теперь вспомнил, потому что в серьезной игре он очень бы пригодился.

— Никола вкалывает! — сказал Толяна.

— Как? — не понял я.

— На фабрике он, возильщиком, — сказал Смирнов. — На прядилке. Ему скоро шестнадцать.

— Тележку катает, — хохотнул Толяна.

— А школа как же? — спросил я осторожно.

— Шесть классов — седьмой коридор! — Толяна совсем развеселился.

Мне Никола показался серьезным парнем, и тут Смирнов сказал:

— Никола в этом году в вечернюю пойдет. А потом в текстильный техникум.

— Вечерка — дремалка! — Толяна вдруг крякнул, выпятил грудь и промаршировал: — Ать-два! Ать-два! Еще пару лет прокантуюсь — и в армию. А там на сверхсрочную. Ать-два! Ать-два! Хорошо! Это Чапаю надо думать, а солдат спит — служба идет!