Гады
Шрифт:
«Люблю смотреть телевизор воскресным утром»
Вера проснулась рано. Она крикнула мне:
– Ты спал сегодня? – и добавила, – Я в душ.
Я ничего не ответил. Потянулся в верхний шкафчик за чаем. В каталоге европейского гипермаркета Hoff этот шкафчик описывается как «надежное сбережение ваших круп и специй», а у нас здесь только чай в пакетиках и сахар из KFC. Чайник свистит. Пора! Пора уже выключить газ! А я вспоминаю, как ходили в гости в детстве. Там тоже свистели чайники. И всё.
Нельзя сказать,
– Я не жадный, но будет лучше, если каждый будет готовить сам для себя. Да? – оправдываюсь я каждый раз перед собственным отражением.
– Ты что-то сказал? – спросила Вера.
– Есть будешь? – спросил я.
– А есть?
– Да, – и потянулся за тарелкой, а потом к сковороде.
У Веры мало тарелок. И совсем нет ложек. Кажется, она коллекционирует вилки, но никогда их не моет. В ящике для всего такого лежит три штопора. Один обычный, другой – необычный, а третий с гравировкой «В П тере п ть», какие-то буквы затерлись.
– Я недавно переехала, – сказала она в первый день. – Ну, то есть, полгода назад. Или год. Но, чёрт, мне хватает этих тарелок. Сколько их там? Три? Одна для меня, вторая – для меня, если лень мыть первую. А третья, если захочется что-нибудь разбить. Ну, – и хлопнула меня по плечу, – всем же надо выплеснуть энергию, а с лезвиями я завязала.
Теперь я ем как-раз из третьей тарелки. Меня даже радует, что в какой-то момент её может не стать. И каждый раз с ней, как последний. В этом больше смысла, чем нам кажется. Не знаю, зачем смысл нужен вообще. Он появляется сам собой, у каждого свой. Никто никого не просил.
Вера пришла на кухню. Она села на один из своих барных стульчиков. Украла из бара «За тобой», в котором работала несколько лет назад. Кажется, в один из последних там вечеров или утр, когда уже никому не было дела, Вера просто забрала их домой. Кинула на заднее сиденье такси. До переезда стулья были у неё дома. Один лежал под кроватью, ещё один заменил тумбу—для—зеркала. На третьем пытался повеситься её бывший парень, но и стул и парень оказались выше этого. Эти двое шутили намного лучше, чем всё остальное в её квартире. Особенно стул.
Вера взяла в руки пульт.
– Утро воскресенья, – сказала она. – Раньше в это время тут показывали мультики. Или тут, вот тут. А теперь этот—старушечий—хор.
– Нет, – сказал я.– Как-развсегда по воскресеньям и был этот—старушечий—хор. У них передача как-то «Звучи гармонь» или «Играй баян» называется.
– Б—У—Э—Э, – сказала она. – Ладно, кого я обманываю? Я всегда спала до 12.
– Переключи. Вдруг что-нибудь найдешь, – я поставил перед ней тарелку с омлетом. – Приятного аппетита.
– Черт. А что у тебя с лицом? По тебе кто-то хорошо проехался.
– Я плохо помню. Кажется, они говорили что-то о стенд-апе, – сказал я, дотронувшись до губ. – В этом городе они не знают, о чём говорят. Но это пока.
– Бедняжечка.
– Да ладно, – я отвернулся к раковине. –
– Черт, – сказала Вера. Ей больше не интересно. – Теперь я хочу мороженого. Мороженого и мультиков. Нуу-у! Где ты, Микки Маус!? Тимон и Пумба! Арнольд! Эй, Арнольд!?
– Арнольда не показывали по первому. Он шёл по 11—му*. (*в Пензе есть «11 канал». Какое-то время он сотрудничал с ТНТ, пока последний не добился собственной цифры на пульте. «11 канал» транслировал утреннюю передачу «Проснись и пой», дневные, вечерние и недельные новости, еженедельное ток—шоу «ОТК» и тележурнал для подростков «Тин-Клуб» (из самого популярного))
– Да! А потом наш Тин-Клуб. Я всегда его смотрела, – сказала она. – Точно. Я хочу этот сраный Тин-Клуб. Хоть убей меня. Я даже возбудилась! – и захихикала. – Сейчас он, наверное, сильно поменялся. Теперь там, наверное, дети, которые ходят с селфи—палками. Которые катаются на электросамокатах впятером. Которые мечтают стать блогерами. А знаешь, почему они все хотят стать только блогерами?
Я не знал.
– Да просто потому, что они даже не знают, какие ещё в мире есть профессии.
Я сел рядом, или напротив, пока она щёлкала каналы.
– Только не говори, какая я старая.
Я не сказал.
– Может, я говорю всё это потому, что у меня нет высшего образования?
– Какая разница? Ты человек и у тебя есть право на мнение.
– Мнение, на которое всем плевать.
– Просто люди любят только себя. Любят, когда ты любишь их, а не себя. И если ты хоть раз покажешь, как ты любишь себя, они тебя возненавидят.
– Гады!
– Посмотрим, чем это всё закончится.
– А! – крикнула она. – И тут эти старики! Зачем старикам смотреть телевизор по утрам в воскресенье? Для них есть всё остальное время, – она продолжала переключать каналы. – Старики. Бабки. Ясновидящие. Сучки! Скучные клипы. О, котики! – даже вилка упала. – Ой.
Я поднял.
– А сделаешь нам чай? Ну, то есть мне. У тебя уже есть.
– Окей.
Я закрыл глаза, чтобы стать обласканным чайным паром. С запахом черешни, кажется. Если у меня и были герои в детстве, то по утрам все они умирали с похмелья и обязательно носили солнцезащитные очки. Да. Такие персонажи нравились мне больше всего. Пряча красные глаза за мрачными стёклами, мне всегда казалось – они скрывали настоящее добро. В Супермене нет ничего привлекательного. Другое дело мой милый Дьявол—Адской—Кухни. С кровью из—под ребра, на последнем издыхании…Наверное, утро он встречал так же, как и я сейчас. Обласканный паром. В костюме с галстуком. Черт. Эти парни научили меня мечтать стать клерком. Или кем-то вроде того. Рубашка, тоска, жжение в глазах.
Единственное, что осталось в моей голове от детской мечты – желание ходить по центру города в красивом коричневом пиджаке—с—локтями и обедать в каждом понравившемся кафе. Это всё, но там точно было что-то ещё.
Клерком я так и не стал. Потерявшись в тесных переулках старого Арбата, слетев с обледеневшего тротуара в грязный сугроб и очарованный этим видом – ярких и пустых домов на фоне густого черного неба, я решил, что хочу стать писателем. Я даже сразу сказал: