Галатея
Шрифт:
– Гм, – промычала Бузинушка, – Афродиты этой, наверное, на самом деле нет?
– В действительности, конечно, нет. Хотя с другой стороны… – я не стал продолжать. Не было уверенности, что Бузинушка правильно поймет упоминание о моем двухсантиметровом демоне Азазеле.
– Плохо, – сказала она. – Вот если бы кто-нибудь мог оживить для меня моего Хэнка, превратить этот холодный, твердый мрамор в теплую мягкую плоть, я бы для него… О дядя Джордж, ты только представь себе, каково было бы заключить в объятия Хэнка и почувствовать под ладонями мягкость,
– Дорогая Бузинушка, – сказал я, – мне бы не хотелось воображать, что это делаю я сам, но я понимаю – ты нашла бы это восхитительным. Однако ты говорила, что, если бы кто-нибудь превратил мертвый твердый мрамор в живую мягкую плоть, ты бы что-то там для него сделала. Ты имела в виду что-нибудь конкретное?
– Конечно! Такому человеку я бы дала миллион долларов.
Я сделал паузу, как и любой бы на моем месте – из чистого уважения к сумме – а потом спросил:
– Бузинушка, а у тебя есть миллион долларов?
– У меня два миллиона кругленьких баксов, дядя Джордж, – сказала она в своей простодушной и непосредственной манере, – и я буду рада отдать в этом случае половину. Хэнк этого стоит, тем более что я всегда могу наляпать еще несколько абстракций для публики.
– Это ты можешь, – согласился я. – Ладно, девочка, выше голову, и мы посмотрим, чем может тебе помочь дядя Джордж.
Это был явный случай для Азазела, так что я вызвал моего маленького друга, который выглядит как карманное издание дьявола ростом в два сантиметра, но с остриями рожек и закрученным остроконечным хвостом. Он был, как всегда, не в настроении и стал тратить мое время на подробный и утомительный рассказ, почему именно он не в настроении. Похоже было, что он занимался каким-то искусством – тем, что в его смешном мирке считается искусствам, но хотя он описывал это очень подробно, я так ничего и не понял, кроме одного – что это было охаяно критиками. Критики одинаковы во всей вселенной – злобные и бесполезные все как один.
Хотя, как я думаю, вы должны радоваться, что земные критики обладают хотя бы минимальными следами порядочности. Если верить Азазелу, то высказывания критиков о нем далеко выходят за пределы того, что они позволяют себе говорить о вас. На самый мягкий из примененных к нему эпитетов можно было отвечать только хлыстом. Я это вспомнил потому, что его жалобы на критиков очень напоминают ваши.
Я долго, хотя и с трудом, выслушивал его причитания, пока не улучил момент ввернуть свою просьбу об оживлении статуи. От его визга у меня чуть уши не лопнули.
– Превратить кремниевый материал в углерод-водную форму жизни? А может быть, еще попросишь сотворить тебе планету из экскрементов? Как это – превратить камень в плоть?
– Уверен, что ты можешь измыслить способ, о Могучий, – сказал я. – Ведь если ты сделаешь столь невозможное и доложишь в своем мире, не окажутся ли критики кучкой глупых ослов?
– Они хуже, чем кучка глупых ослов, – буркнул Азазел. – Так о них думать – это значит безмерно
– Именно так они и будут выглядеть. И все, что для этого нужно – превратить холодное в теплое, а твердое в мягкое. Особенно в мягкое. Та молодая женщина, которую я имею в виду, особенно хотела бы, обняв статую, ощутить под своими руками мягкую эластичность тела. Это вряд ли будет трудно. Статуя – совершенное изображение человеческого существа, и тебе ее только надо наполнить мышцами, кровеносными сосудами, органами и нервами, обтянуть кожей – и готово.
– Вот всем этим заполнить, – проще простого, да?
– Вспомни, что ты выставишь критиков балдарговуинами.
– Хм, это стоит принять во внимание. Ты знаешь, как воняют балдарговуины?
– Нет, и не рассказывай, пожалуйста. А я могу послужить тебе моделью.
– Моделью, шмоделыо, – пробормотал он, задумываясь (не знаю, где он берет такие странные выражения). – Ты знаешь, насколько сложен мозг, даже такой рудиментарный, как у людей?
– Ну, – ответил я, – над этим можешь особенно долго не стараться. Бузинушка – девушка простая, и то, что ей нужно от статуи, не требует особого участия мозга – как я думаю.
– Тебе придется показать мне статую и предоставить возможность изучить материал, – сказал он.
– Я так и сделаю. Только запомни: статуя должна ожить при нас, и еще – она должна быть страшно влюблена в Бузинушку.
– Любовь – это просто. Только подрегулировать гормональную сферу.
На следующий день я напросился к Бузинушке снова посмотреть статую. Азазел, сидя у меня в кармане рубашки, время от времени оттуда высовывался и тоненьким голосом фыркал. К счастью, Бузинушка смотрела только на статую и не заметила бы, далее если бы с ней рядом толпились двадцать демонов нормального роста.
– Ну и как? – спросил я Азазела.
– Попробую, – ответил он. – Я его начиню органами по твоему подобию. Ты, я думаю, вполне нормальный представитель своей мерзкой недоразвитой расы.
– Более чем нормальный, – гордо ответил я. – Я выдающийся образец.
– Ну и отлично. Она получит свою статую во плоти – мягкой на ощупь, теплой плоти. Ей только придется подождать до завтрашнего полудня – по вашему времени. Ускорить процесс я не смогу.
– Понял. Мы с ней подождем.
На следующее утро я позвонил Бузинушке.
– Деточка моя, я говорил с Афродитой.
Бузинушка переспросила взволнованным шепотом:
– Так она существует на самом деле?
– В некотором смысле, дитя мое. Сегодня в полдень твой идеальный мужчина оживет прямо у нас на глазах.
– О Господи! Дядя Джордж, вы меня не обманываете?
– Я никогда не обманываю, – ответил я, но должен признать, что несколько нервничал. Я ведь полностью зависел от Азазела, хотя, правда, он меня ни разу не подводил.
В полдень мы оба стояли перед альковом, глядя на статую, а она уставилась в пространство каменным взором. Я спросил: