Галлюцинации

Глущенков Ярослав

Катя протянула ко мне ладонь и закрыла мои глаза. Бэвэлиус писал с сухим скрежетом авторучки о бумагу. В соседнем купе послышались крики младенца.

На глазах у меня лежала теплая ладонь Кати, отчего темнота становилась теплой, словно дышала рядом с моим лицом и я перехватывал это дыхание. Чей-то маленький рот за стенкой купе вовсю звал кого-то прерывистым воплем в пустоту. Поезд качнулся, оторвав Катину ладонь от моего лица, и я увидел тусклый полузакрытый свет нашего купе. Он держал нас в своем кулаке, боясь примять, и нес куда-то, чтобы кому-то открыть, как я однажды принес Кате жука. Это был необыкновенно красивый

майский жук, он царапал Кате спину, и если бы я не раздавил его, он разорвал бы ее на куски и улетел, взмахами крыльев расплющив ее тело, размазав ее тело в воздухе и растворив этот самый воздух до оглушающе черной пустоты. Когда от тебя не останется ничего, кроме крика.

Когда я открыл глаза, была тишина. За окном я увидел ночь. Поля, леса смешались в единый комок темноты, куски которого залетали с ветром в приоткрытое острое как бритва окно.

Тишина шипела. Я был один.

Я посмотрел на поцарапанную ладонь. Я облизал проступившую кровь. Но проглотил не сразу. Кровь растаяла на языке, но у нее не было вкуса. Она была теплой и жидкой, как свет.

Спальные полки пустовали. Мой чемодан лежал на сидении напротив, он был открыт, он был пуст. Он был огромен.

Обшивка чемодана из антропоморфных кривых узоров на тускло-зеленом фоне оказалась занавеской, отодвинув которую я залез внутрь. Чемодан оказался гораздо глубже, чем говорила моя жена.

Занавески открыли темный узкий туннель, похожий на кроличью нору из Алисы В Стране Чудес. Я забирался в него все дальше и полз, цепляясь локтями за стенки, пока свет купе не превратился в желтоватую точку позади меня. Света не было, но туннель расширился, так что я мог стоять в полный рост. Я стал танцевать, размахивая руками и ногами, которых не видел. Я только слышал свое учащенное дыхание, которое с каждым выдохом оказывалось вдали от меня. Оно было так далеко, что даже если бы я взял билет на поезд до него, то приехал бы через несколько тысяч лет. И я исступленно танцевал, пока из носа не хлынула кровь, пока громкий шорох где-то внутри моих ног не взорвался аплодисментами сотен рук, пока мои волосы не потекли вниз по вискам, по плечам, по груди и животу, став Катиным голосом, который пел, забираясь ко мне в рот и бурля, как вулканическая лава, то стекая в желудок, то выплескиваясь обратно.

В моем животе был ребенок, и он танцевал. Вокруг меня была пустая податливая темнота, которую я сжимал двумя пальцами и лепил, словно из пластилина, белого как оболочка Вселенной, из одного небольшого комочка, миллиарды вариантов лиц, стремящихся к самому Началу, безуспешно стремящихся к Катиному лицу, океан всевозможных лиц плескался между моих пальцев, но так и не становясь тем, что я задумал слепить. Я ослеп. И окончательно исчерпав треугольники танца, вращавшиеся по кругу, замкнутом в пересекающихся плоскостях двух перпендикулярных квадратов, я стал неподвижен.

Дыхание возвращалось ко мне со скоростью света, и вскоре я дышал на что-то твердое, что преградило мне путь. С дыханием пришли и руки, которыми я нащупал чертов выключатель и зажег свет.

Из лампочки потекло. Но первые несколько минут я чувствовал только боль, сжигающую глаза. Боль проснулась в колене, в ребрах. И мне снова пришлось танцевать. Танго с невидимой рекой, огромной как Волга или Амазонка, крохотный ручеек которой, размером с нейроновую нить, швырял меня от стены к стене, ломая каркас из костей, выворачивая

раны, из которых кусками вылетало ненужное мясо и падало, засохнув, на пол, изъеденный термитами. Глаза как и все тело постепенно привыкли к комнатному освещению.

Вместе с болью в меня начали попадать различные мысли, вроде той, что в комнате находились еще люди, и они были возмущены моим танцем до того, что стали меня ловить, а также пинать и бросать в меня тяжелые предметы вроде стульев и ведер, наполненных снегом.

В какую-то секунду мне удалось скрыться от всех, я спрятался под столом. Скатерть закрывала меня, я видел множество мечущихся возле стола ног, иные были в домашних тапочках, что вызывало смех, иные босиком, иные в туфлях.

Следующей неприятностью стали мои губы. Они отпали. Вернее слегка отделились от лица и повисли на пружинах, дергаясь и издавая непонятные звуки с вопросительной интонацией.

В ушах, которые также слегка отделились от головы, звенел шум и тонули обрывочные фразы, вроде такой, произнесенной женским голосом: "Он высосал всю ртуть из градусника!!" или "Ищите его! Он выпил ртуть!!" или "У меня начались схватки!!" или "О, боже! Это просто кошмар!!" и т.д.

Пока недоумки носились по комнате, я пытался прикрепить свои губы обратно, на чем меня и застигло чье-то асимметричное лицо, нырнувшее под скатерть. Лицо, увидев меня, побледнело, шепнуло несколько матерных слов и прорвалось дичайшим смехом, не имеющим никакой осмысленности, вдобавок обдав мое лицо смачной порцией пропахших ртутью и хлоркой слюней.

Меня начало рвать. Губы снова отклеились и повисли, нелепо болтаясь на двух пружинах. Чья-то рука вытащила меня на свет, и я почувствовал, как быстро придя в себя, люди медленно сгущались вокруг моей эпилептической капсулы. Несколько человек окружили меня. Один из них, после напряженного молчания, резким движением убив комара у себя на затылке, воткнул в меня свой седой голос.

– Палитесь, товарищ Постлеев, палитесь. Ну и что нам с вами делать теперь?
– скотина закатал рукава.

– Я не палюсь, само собой вышло... а что собственно происходит, товарищи?
– сказал я, по-прежнему сидя.

– Давайте трахнем его!
– послышался женский голос.
– Раздевайся, малыш!

– Постойте... э... Я не буду...
– оправдывался я.

– Как контору палить, так он первый!

Кто-то перднул.

Я нащупал в кармане револьвер. Женский голос обхватил меня с ног до головы, я оказался без одежды.

Какого хрена?!

– Закройте окно, а то выскочит!

Я оттолкнул от себя похотливую суку и выпустил по толпе идиотов несколько пуль. Стенка мудаков заметно поредела, покрывшись красными рваными пятнами и криками, от которых у меня из носа потек гной.

– ЗАКРОЙТЕ ОКНО!!! ЭЙ, ТЫ!! СУКА!!

Какой-то мудак пытался вылезть в окно, но в итоге растекся по подоконнику ржавой смердящей кашицей.

Раненые идиоты крючились на полу, как будто им было больно. Обнаженная женщина с дыркой от пули в бедре улыбалась. Я зажал ее стройную талию между ног.

Она посмотрела кислым мокрым от воплей личиком, снизу вверх. Я вспомнил метро. Когда поезд приближается, вот уже этот пропахший машинным маслом ветер режет всем стоящим у края головы, этот поезд как щелчок пальцев - и твоя голова прыгая с облака на облако скачет в преисподнюю, собирая на пути фрукты.