Галобионты

Беляев Иван

– Ты все поймешь, моя красавица, – глухо пробормотал Степанов, – уж будь уверена, я растолкую тебе, что к чему.

– За что вы меня мучаете? – со слезами воскликнула девушка. – Что плохого я вам сделала!

Вопрос застал Степанова врасплох. Из груди его вырвался блеющий смех, покрытая красными пятнами физиономия перекосилась злобной гримасой.

– А тебе не приходит в голову, что меня злит твой страх? – наконец произнес он, склонив голову набок и разглядывая дрожащую девушку с издевательской усмешкой. Я твой хозяин, я твой создатель, в конце концов. Ты должна быть мне благодарной за то, что я дал тебе жизнь, наделил тебя такими

способностями, за то, что ты прекрасна, как только может быть прекрасна женщина! А что я вижу? Вместо того, чтобы ползать передо мной на коленях, целовать мне руки, быть послушной и доверчивой, ты тут дрожишь передо мной, словно осиновый лист и лепечешь, что боишься меня! Где твоя благодарность? Разве я когда-нибудь обижал тебя, был с тобой груб и жесток? У меня, если на то пошло, – Степанов снова засмеялся, запрокинув назад голову, – не было на это времени. Все время что-то мешало нашему с тобой общению.

Если бы я был фаталистом, то решил бы, что над нами тяготеет злой рок. И вот, когда я наконец тебя дождался, ты шарахаешься от меня, как от зачумленного. Скажи на милость, как я должен на это реагировать?

– Я не могу ничего с собой поделать, – умоляюще проговорила Любовь, – я старалась не бояться вас, но у меня ничего не выходит.

Весь скорбный облик девушки молил Степанова о пощаде.

«Будьте добры со мной, – казалось, говорили ее испуганные глаза, – и я постараюсь ответить вам благодарностью».

Однако профессор был уже не в том состоянии, чтобы проявлять лучшие качества своей натуры, коих, по большому счету, почти не осталось.

– Ну что же, моя милая, – заговорил он все с той же жесткой ухмылкой, – придется поступать с тобой так, как ты того заслуживаешь.

В этот миг Любовь окончательно поняла, что ей никогда не удастся совладать этого страшного человека. Словно в подтверждение ее мысли, Степанов поднялся и медленно направился к ней, бормоча:

– Ты испьешь всю чашу до дна, моя милая, ты понесешь ответ за все мои страдания.

Все остальное Любовь воспринимала словно в полубредовом кошмаре. Не сопротивляясь, не пытаясь ни словом, ни взглядом не пытаясь задобрить профессора, она позволила ему делать с ней все, что ему заблагорассудится.

Сотни рз в течение всех прошедших двадцать лет излюбленным занятием Степанова было прокручивание в голове сцен осуществления возмездия над предавшей его женой. Его воображение, извратившееся в результате многолетнего пребывания в замкнутом пространстве и постоянного сосредоточения всех помыслов на одном устремлении, рождало разнообразные способы мщения. Степанов постоянно изобретал что-то новое. Но все казалось ему недостаточно удовлетворительным. Единственное, в чем он был в полном согласии с самим собой, это желание подвергнуть свою жертву как физическому, так и моральному воздействию. Теперь он поступал по наитию. Галерея картин смешалась в его воспаленном воображении. Степанов действовал скорее бессознательно. Его подрагивающие руки двигались сами собой.

Первым делом Антон Николаевич поставил посреди комнаты самый громоздкий стул из всех, какие были в его распоряжении.

Потом он принес несколько кожаных ремней. Посадив на стул Любовь, он сначала привязал к ножкам ее ноги, затем стянул за спинкой руки девушки. Зачем он проделывал все это, профессор и сам не мог бы сказать. Любовь не выказывала ни единой попытки с сопротивлению. Такая инфантильность ее сильнее распаляла Степанова. Ему страстно хотелось вынудить девушку к

крикам мольбы, к униженным просьбам о пощаде.

– Сейчас, моя милая Любашенька, – бормотал профессор, – сейчас мы все сделаем…

Привязав девушку, Степанов вынул из заранее приготовленной коробки большой нож с острым изогнутым лезвием, из тех, которыми вооружались галобионты. Вернувшись к своей жертве, Антон Николаевич слегка похлопал девушку по щеке, чтобы привести ее в чувство.

– Открой свои чудные глазки, моя маленькая, посмотри, что у меня есть для тебя.

В какой-то момент на смену одуряющему, лишающему воли страху к Любови вдруг пришло прозрение. Сквозь пелену ужаса отчетливо проступило сознание того, что этот страшный человек ищет, вернее пытается найти и не находит, в ней, Любови, какую-то другую женщину. И вместе с прозрением страх начал ослабевать, уступая место какому-то умиротворению.

Степанов внимательно изучал девушку, в тщетной надежде разглядеть в ее лице хотя признак испуга.

– Ну же! – грубо крикнул крикнул профессор. – Что ты сидишь, как неживая!

Любовь открыла глаза.

– Что вы от меня хотите? – тихо произнесла она.

– Я хочу, чтобы ты смотрела на меня и слушала, когда я с тобой разговариваю!

– Вы хотите убить меня, – безо всякого выражения проговорила девушка.

– Ну почему же, убить, – увлеченно возразил профессор, заметно повеселевший после того, как Любовь вступила в разговор. – Я не хочу делать тебе ничего плохого, моя милая, наоборот, я собираюсь доставить тебе незабываемое наслаждение.

– А разве для этого обязательно нужно меня привязывать к стулу и махать перед моим лицом этим ножом?

– Видишь ли, моя милая, я собираюсь доставить удовольствие не только тебе, но и себе. Поэтому мне приходится действовать таким способом.

– Тогда не требуйте от меня участия. Это ваше развлечение, а не мое.

– Нет, моя дорогая, это удовольствие наше с тобой в равной степени. Ты еще слишком мало прожила, слишком мало видела в жизни. Приготовься к тому, чтобы испытать неизведанное удовольствие. Я открою тебе великое таинство жизни. Ты должна гордиться этим. Твой создатель собирается лишить тебя невинности.

Степанов залился безумным смехом.

– До тебя такая честь выпадала только одной женщине, той что была родом из Назарета, супруге Иосифа.

До Любови так и не дошел смысл слов профессора, но она смогла угадать издевательский их подтекст. И тут, впервые в жизни, девушка испытала возмущение, придавшее ей смелости.

– Вы ошибаетесь, – громко произнесла она, устремив на Степанова ясный взгляд, – вам не удастся исполнить свое намерение.

Обескураженный профессор отшатнулся от девушки. Некоторое время Степанов ловил ртом воздух, не в силах озвучить вопроса, застрявшего у него на языке. Любовь сама внесла ясность.

– Вы не будете первым, – теперь в ее лице проглядывалось нечто, похожее на торжество, от страха не осталось и следа.

– Что…, – профессор задыхался, покрываясь испариной, – что ты хочешь этим сказать, маленькая тварь?

Довлеющее воздействие Степанова мало-помалу сходило на нет. Может быть, Любовь видела, что вызывая его ярость, она способна противостоять давящему натиску.

– Я хочу сказать, что первым был Алекс.

От сильного удара голова Любови резко запрокинулась назад, в глазах потемнело. Однако это только еще более усилило возникшее в ней желание противостоять воздействию Степанова.