Галоп
Шрифт:
И тот дал. Правда, сначала кивнул, не оборачиваясь. И с места заложил вираж, беря курс на базу. Я упал в кресло, оказавшееся неожиданно жестким, а Рэм, покачнувшись, выпустил из рук гермошлем и ухватился за поручень под потолком. Шлем, ударившись об пол, подпрыгнул, упал снова и покатился к открытой двери. Я с ужасом смотрел на это. Но мне повезло. Уткнувшись в брошенную здесь люльку, он замер, а когда пилот вираж закончил, покатился обратно, к Рэму. Я все это видел. Как и видел идиотский азарт, появившийся у него на роже. Кем уж он там себя возомнил в тот момент – не знаю. Может, великим футболистом или искусным жонглером.
От пинка тот оторвался от пола и, сделав дугу, вылетел за борт. Допускаю, что со стороны это могло выглядеть эффектно.
– Идиот! – заорал я.
А тот стоит и глазами хлопает. Типа «а как же так получилось-то, а?».
– Что там? – обернулся на мой крик пилот.
– Уже ничего.
Я выглянул наружу. Мы пролетали над склоном, густо поросшем кустарником, прорезанному глубокими шрамами трещин. Высота небольшая, так что я даже не успел заметить, куда приземлилась моя находка. Но все же постарался запомнить место.
– Засеки точку! – сообразил я.
Пилот кивнул, не поворачивая головы. Ну что за манера такая! А впрочем, он-то как раз при деле, он машину ведет.
– Макс, – сказал Рэм, садясь рядом. – А может, это… ну… как бы не было ничего, а?
Смотреть на него было противно. Кулаки так и чесались дать ему в зубы. Я отвернулся.
– Сам доложишь полковнику.
– Ну Макс, чего, в самом деле! Я ж не нарочно. Так получилось. На кой дьявол нам лишние неприятности? Ну? А я тебе… – Тут он отчего-то оживился. – Ты ж нормальный мужик. Сразу мне глянулся. Мы ведь кореши с тобой, точно? Я еще вчера тебе хотел кое-что, – он перешел на шепот. – Тебя касается. Ну, договорились, что ли?
– Перебьешься, – процедил я. Мне этот тип был противен.
– Да я понимаю, понимаю, – зачастил он. – Обидно и все такое. Только от полкана нашего ты бы и спасиба не дождался. Он же тебя с потрохами сожрать готов. И Густава на тебя нацелил.
– Чего ты врешь?
– Точно говорю! Мамой клянусь. Сам слыхал, как тот ему на тебя стучал. С кем прилетел и все такое. Чуешь? У вас же был разговор, это не я придумал. Стал бы иначе Густав с тобой пить. У него и так все есть.
Я припомнил, о чем мы вчера говорили с Густавом. Похоже, что Рэм говорит правду.
– Бутылка с меня. Зайдешь вечером. А Кингу доложишь.
– Эх, Чемпион. Своих сдаешь. Не дело это.
Говорить было не о чем. Тем более уже и база была видна. Если по правде, то я надеялся на этот гермошлем, созданный для огромной головы, как на индульгенцию. Признаваться неприятно, но что делать, коли это так и есть. Я уже давно понял, для того, чтобы не испытывать стыда в будущем, нужно научиться хотя бы самому себе говорить, почему ты стыдишься сегодня или испытывал это чувство в прошлом. Собственные ошибки стоит знать в лицо.
Когда вертолет приземлился и мы выходили наружу, я понял, что фал, снятый мной с Пача, все еще обмотан у меня вокруг пояса. Все, что от него осталось, не считая памяти и стыда.
9.
Полковник Ларусс, которого здесь, на базе, все почему-то звали Кингом, то есть Королем, смотрел на Кальвина Винера
– То есть вы считаете, профессор, что мы имеем дело с явлением, которое раньше не наблюдалось. Я правильно понял?
Винер поморщился. Правда, только мысленно. Он старался не проявлять своих эмоций к полковнику, держась подчеркнуто академично, что позволяло, хотя бы внешне, соблюдать дистанцию и демонстрировать независимость. На самом деле никакой независимости он не ощущал, скорее, наоборот. Уж больно много нитей, на которых висела судьба некогда одного из лучших исследователей биологического факультета Беркли, держал в своих командирских руках Ларусс, будь он проклят. Впрочем, не один он, и это еще больше удручало того, кого полковник незаслуженно именовал профессором. Впрочем, если бы не то недоразумение полтора года назад, в результате которого его представили насильником и чуть ли не маньяком-убийцей, сегодня Винер был бы уже и профессором, и заведовал собственной кафедрой, а то и возглавил бы исследовательский институт, тихонько жирующий под крылышком одной из серьезных компаний, которая заинтересована в его разработках. Все это было бы реально, если б не Кинг и такие как он.
– Абсолютно. Мои наблюдения и наблюдения предшественников, имеющиеся в моем распоряжении, а главное, следующие из них выводы, позволяют это утверждать с почти стопроцентной точностью.
– «Почти» меня не устраивает, – жестко сказал полковник.
Еще бы! Винера «почти» не устраивало тоже и в куда большей степени, чем этого солдафона. Если б наметившаяся агрессивность среды и впрямь свидетельствовала о необходимых подвижках, то он мог бы с полным правом требовать обещанного – забвения недоразумения и возврата в родную академическую среду. Более чем годичный срок командировки на удаленной планете, где он, в общем-то, не терял времени даром, могли бы сослужить ему – и еще сослужат! – хорошую службу. Это вам не в лаборатории мышей мучить. Это нормальное и, главное, реальное исследование на натуре, так сказать, в поле, в эпицентре событий. Три статьи он уже отправил в профильные журналы, материал для еще как минимум стольких же у него практически готов. А там, чем черт не шутит, и до монографии недалеко. Нормальной, выверенной, полновесной монографии.
Он клял себя только за одно. Как и тогда, на вечеринке, где эта дрянь обвинила его в насилии, хотя – все это видели! – не одну неделю домогалась его, позволяя себе томно вздыхать даже на лекциях. Так и теперь, когда он не может твердо и резко соврать, ну пусть не то чтобы соврать, а приукрасить, определенно настоять на своей точке зрения. Проклятая мягкотелость! Превратности последнего времени показали ему, что правда не всегда является синонимом добра. Но – натура, натура! От нее никуда не денешься. Воспитание не то. Не солдафонское.
– Господин полковник, – как можно тверже сказал Винер. Нет, кое-чему он на этой треклятой базе, больше похожей на тюрьму, конечно же, научился. – Я не знаю ни одной отрасли знаний, которая бы раз и навсегда для любого явления, судя по его признакам, а это и есть научный инструментарий, могла бы с абсолютной точностью утверждать, что ее выводы непоколебимы навсегда. Вы меня спрашиваете о вероятности? Я вам отвечаю: «Да». Есть очевидная и, я больше того скажу, прозрачная, неоспоримая тенденция…