Ганс

Тилли С.

За четвертой дверью — еще одна дверь. Тяжелая металлическая, как та, через которую мы сюда пришли. Но эта ведет в другую сторону. К заднему двору. Где больше ничего быть не должно.

Я захлопываю дверцу шкафа и спешу обратно к креслу.

Колеса немного скользят, когда я натягиваю на ноги носки большего размера.

Несколько видов на экране — это полуразрушенный дом в конце нашей маленькой улицы, но я не трачу время на просмотр этих каналов. Я не знаю,

зачем ему камеры в этом месте, но он туда не пойдет. Он пойдет ко мне домой.

Мой дом, который появляется в большинстве ракурсов.

Я поднимаю руку и касаюсь экрана, на котором видны большие окна моей гостиной.

Поскольку снаружи темно, а внутри моего дома горит свет, легко увидеть то, что внутри. Я вижу свой диван, часть своего рабочего стола и часть проема, ведущего на кухню.

Ганс сидел прямо здесь — я держусь за подлокотники кресла — и он заглядывал прямо в мой дом.

В моем животе разливается тепло.

Моя реакция на Ганса всегда была более чем.

Я проявляла к нему больший интерес, чем следовало бы.

Я зациклилась на нем. Думала о нем. Фантазировала о нем. Думала о том, чтобы раздеться в окне моей спальни, просто в надежде, что он увидит меня. И захочет меня.

Я никогда этого не делала, но хотела.

И это… Он наблюдает за мной. Или что это такое. Я знаю, что это неправильно.

И я знаю, что мне не следует чувствовать себя так чертовски хорошо по этому поводу.

Но мне не хочется с этим бороться.

Я знаю, кто я. И я не маленькая.

Мое рассеянное внимание. Мои попытки выпекать, которые, как я знаю, далеко не так хороши, как у моей мамы. Мое сверх-пышное тело, которое я не собираюсь менять.

Все мои отношения были поверхностными. Весело, пока они длились, но ничего особенного.

Мои родители воспитали во мне высокую самооценку. И в основном она у меня есть. Но часть меня просто предположила, что я буду одной из тех одиноких женщин. И меня это устраивало. Я это приняла.

Я оглядываюсь на другие экраны, гадая, может ли он заглянуть в мою спальню.

Мои мышцы пресса напрягаются, когда я просто думаю об этом.

Видел ли он, как я трогаю себя?

Сидел бы он здесь, сжимая свой большой член, и дрочил бы, наблюдая?

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти окно своей спальни, но хорошего вида из него не видно.

Я возвращаюсь к камере с видом на гостиную и вскрикиваю.

Потому что там Ганс.

Внутри моего дома.

ГЛАВА 65

Ганс

Я пересекаю гостиную Кассандры и запираю засов на ее входной двери.

Предполагая,

что она наблюдает за мной и не ослушается меня, покинув мою безопасную комнату, я останавливаюсь перед панорамным окном и поднимаю руку с растопыренными пальцами, давая ей знать, что вернусь через пять минут.

Затем я поворачиваюсь и иду обратно к задней части ее дома.

Человек снаружи наверняка мертв.

Моя прелестная маленькая Бабочка выстрелила ему прямо в кадык.

Я думаю, это был несчастный случай, но все равно это чертовски хороший выстрел.

Хотя мне пора уходить, я иду на кухню. Там есть кое-что для меня.

На стойке, рядом с плитой с подносом сгоревшего печенья, лежит стикер. Как и все остальные, сложенные в моей тумбочке. И я знаю, что она собиралась отдать его мне.

Я прочитал слова.

Печенье из обугленной сладкой кукурузы.

«Ах, Господи». Я качаю головой. «Почему, Бабочка?»

Я подталкиваю одну, и она скользит по сковороде. По крайней мере, они не застряли.

Оно кажется сухим, и когда я его беру, от него отваливаются маленькие кусочки. Но я беру печенье рассыпчатым, а не мокрым, как в прошлой партии.

Широко открыв рот, я заталкиваю все это в рот.

Мое горло невольно сжимается, интенсивный вкус костра подавляет мои чувства. Но я жую.

Нуждаясь в небольшой помощи, я подхожу к раковине и открываю кран. Я наклоняюсь, подставляю рот под струю и делаю глоток воды.

Затем я засовываю в рот еще одно целое печенье.

Что, черт возьми, со мной не так?

Не желая пачкать контейнеры Кассандры и не желая их оставлять, я складываю печенье так, чтобы его было легче переносить.

Я могу удержать в руке восемь штук, но она сделала целую дюжину.

Я пытаюсь проглотить подгоревшую кукурузу, затем запихиваю в себя еще два печенья.

Я попробовал Кассандру в самом начале. Мне больше не нужно довольствоваться ее ужасной выпечкой. Но это неважно. Если бы кто-то только подумал о том, чтобы съесть то, что она для меня приготовила, я бы вырезал ему желудок из его тела.

Я снова подставляю рот под струю воды.

Вода помогает размятому печенью раствориться во рту, и я наконец-то могу его проглотить.

С моей стопкой из восьми печений в одной руке я шагаю обратно к входной двери и беру пару теннисных туфель Кассандры. Это ее любимая пара. Те, которые она всегда надевает, когда выходит из дома по делам, так что я знаю, что они удобные.

Я на долю секунды замираю, раздумывая, поднести ли их к носу, но потом вспоминаю, что она, возможно, наблюдает за мной через окно, поэтому вместо этого засовываю их под мышку.