Гаранфил
Шрифт:
— Как ты можешь говорить такое? Как у тебя язык поворачивается? Что мне жизнь без тебя?
Она говорила искренне, и, чтобы скрыть радость, Магеррам ниже склонился к трофейному радиоприемнику, приглушил звук.
— Вот смотрю вокруг… Сколько женщин, детей страдает. Муж не то что одеть, накормить не может. А на мой характер, ты меня знаешь, — носишь папаху, будь мужчиной. Землю рой, грузчиком иди, но обеспечь семью. — Он зевнул. — А не пора ли нам спать, жена?
Гаранфил кивнула, не сводя с мужа теплого, благодарного взгляда.
Все реже и реже вспоминалось ей прошлое: пыльная
В этот день все валилось из рук Гаранфил. Она прятала и вновь доставала газету с портретом Марьям, раздраженно, невпопад отвечала на вопросы детей; хорошо, что в этот вечер Магеррам вернулся поздно, когда все спали, не видел жену расстроенной, в мятом халате, с тоскливыми, остановившимися глазами.
Ночью его разбудил стон спящей рядом Гаранфил. Он с трудом разлепил глаза, осторожно дотронулся до ее лба.
— Гаранфил! Что с тобой? Не заболела?
Она всхлипнула, повернулась на другой бок и умолкла.
«Напугало что-нибудь во сне», — подумал, засыпая.
…Она не сразу узнала худое, залитое дождем, приникшее к окну лицо Эльдара. Съежилась, закричала и не услышала своего голоса, и от этого стало страшно.
«Ты мертвый, мертвый! Ты пропал без вести! Зачем ты пришел? Мне страшно… Что я тебе плохого сделала?»
«Ты убила надежду. И во мне, и в Кериме, и в… Знаешь, как там, в окопах под Керчью, было плохо без тебя. Знать, что ты ушла…»
«Я не виновата. Если бы жив был мой отец… Нам было так тяжело».
Он усмехнулся, на тонкой мальчишечьей шее качнулся ремешок от каски.
«Миллионы остались без отцов. Голодали… А ты взяла и умерла».
«Я не умерла! Я живая!» — крикнула Гаранфил, зарылась в одеяло, но он все равно стоял перед глазами и дождь стекал по его впалым щекам грязными струйками.
«Умерла ты, — сказал тихо. — Ушла к старому уроду и умерла».
«У него было много хлеба. Белого хлеба. Я все время хотела есть».
«Один раз мы не ели четыре дня. Отсиживались в расщелине. Потом я поймал чайку. Мясо ее было горьким и вонючим. Нас долго рвало. Но пленных мы отбили. А ты…»
«У меня дети, хороший муж. Мой очаг не потухнет».
«Открой глаза. У твоего очага кривой дым».
«Оставь меня в покое! Что ты хочешь? Уходи!»
Лицо в окне потускнело, сломалось, струи дождя смыли ночное видение.
Гаранфил проснулась
Утром, вопреки обычному, Гаранфил встала позже всех. Магеррама уже не было, мать, проводив старших в школу, кормила на кухне малышей.
— Уж не заболела ли ты? — спросила она Гаранфил, когда та, накинув халат, присела на стул. — На тебе лица нет. — Бильгеис с беспокойством оглядела дочь. — Давай поешь. Вот тендир-чурек, совсем горячий еще. Каймак купила я. Молоко только что принесли, может, попьешь, а? Слушай, что случилось?
— Мама… — Гаранфил зябко подтянула повыше ворот халата. — Мама, как погиб Эльдар? Ну, тот… С нашей улицы?
Бильгеис долго вытирала руки о передник.
— Что тебе сказать… В Крыму он воевал. Почти все товарищи погибли. А он вырвался из окружения. К партизанам ушел. Когда фашисты увозили в плен нашу молодежь — они напали на эшелон, спасли. Что ты вспомнила? Я же тебе рассказывала? Два года назад товарищ к Диляре приезжал… Ну, который воевал с Эльдаром. И как убили рассказал. И как он хоронил его…
Забыла ты, что ли? Диляра так плакала, так плакала. Недавно ездила на могилу сына. А товарищ этот, из Душанбе он, тогда, в первый раз когда приехал, двери ей починил, дай бог ему здоровья… Стены побелил. У Диляры же одни дочери остались. И вот теперь этот… из Душанбе, как сын ей. Бильгеис всплеснула руками. — И это я тебе говорила. Совсем недавно говорила. Иди, иди, полежи.
«Вот, значит, откуда сон, навеявший разговор с давно умершим человеком…»
Она выпила стакан молока и ушла в спальню. Лежа в постели, полистала книгу, взяла было газету — не читалось, не спалось. Понимала — глупо спорить с видением, с образом, возникшим из дождя и тени от веток, но растревоженный мозг продолжал лихорадочно перебирать прожитые годы — такие одинаково-гладкие, сытые, небогатые событиями.
Все-таки зря она растеряла подруг. В последний раз около школы встретила двух одноклассниц, ради приличия пригласила зайти, а те и обрадовались, увязались с ней. Такой же беспечной хохотушкой осталась Нара — она окончила техникум, медсестрой работает. А Севиль успела разойтись с мужем, воспитательница в детском саду. Ну, поболтали, посмеялись, чаю попили. «Девочки», которым было уже под тридцать, с восторгом прошлись по квартире, даже в шифоньер заглянули, — это все Наргиз, она всегда была бесцеремонной.
— Какая ты счастливая, Гаранфил! Да ляжет правая твоя рука на наши головы. Дом, дети, хозяйство…
— Сразу видно, муж — настоящий мужчина! Нам бы такого, — сказала Севиль.
— Что ты, — рассмеялась Наргиз, — один был, и тот красавице Гаранфил достался.
Они вспоминали школу, болтали, шутили, совсем как в прежние времена.
— Ничего, девочки, — Гаранфил тоном старшей успокаивала подруг. Наберитесь терпения. И в один прекрасный день явится тот единственный, молодой, красивый…