Гардеробщик
Шрифт:
Чай она тянула из блюдца отдуваясь, прихлебывая. Рафинад грызла крепкими зубами.
– Хорошо, – сказала, отпив вторую чашку и утерев мокрое лицо подолом ситцевого фартука. Она была по-домашнему.
Я задумалась.
– Интересно, – сказала гостья.
И я вздрогнула.
– С первого взгляда ты вроде девица простая, деревенская, а приглядишься – ничуть не бывало.
– В смысле?
– Да так. Очень уж сама в себе пребываешь. Вроде бы здесь сидишь, со мной рядом, а вроде витаешь где.
– Замечталась.
– О
– Так.
– Ладно, не буду тебе мешать. За чай отдельное спасибо. В окно еще выгляну, да не гаси свет, ладно, так увижу. Это я пса смотрю, я его одного выпускаю, он быстро возвращается, а тут чего-то застрял.
– Может, уже вернулся?
– Может. Сидит тогда под дверью, ждет. Это я тебе сказала, чтоб ты не задумывалась понапрасну, чего я там во дворе высматривала. Ты не все задумывайся, ты иногда просто спрашивай.
Она вновь оглядела кухню.
– На память мне ничего не позволишь взять?
– А что бы вы хотели?
Она долго молчала, думала, смотрела, ходила, заглядывала во все углы.
– Ладно, – сказала в конце концов.
– Что?
– Ничего.
Уже в прихожей я спросила:
– А как она с Серафимом Ивановичем познакомилась?
– Кто? Ольга? Не могу тебе сказать. Не знаю. Появился он, и все тут.
Утром я взяла в киоске “Советский спорт”. “Спартак” должен был играть послезавтра.
Стадион казался огромным лунным кратером. Площадь вокруг него блистала льдом и снегом. Ее пересекали аллеи с черными деревьями и горящими уже фонарями. Громкоговорители молчали. Я шла в тишине, поглощавшей мои шаги. У касс было пусто. Но в окошках уже горел свет. Он пробивался сквозь щели фанерных загородок.
Я обошла вокруг стадиона. Величественное сооружение представлялось памятником давно исчезнувшей цивилизации. Его предназначение было загадочно. В каменной высокой стене вдруг сияли светом или проваливались тьмой какие-то окна. Какие-то лестницы вели к каким-то дверям. Что было внутри, под трибунами? Какие катакомбы?
В этой стене устроили даже кинотеатр. На афише я прочитала название фильма.
Я начала с крайней правой кассы. Вместе с деньгами передала фотографию. Молоденькая кассирша посмотрела на меня недоуменно.
– Ой, – сказала я. – Простите, мне не сюда. Верните, пожалуйста.
И перешла к следующему окошечку.
Кассирше – под пятьдесят. Ее усталый, за тридевять земель отсюда, взгляд вдруг притянут был фотоснимком. Она узнала гардеробщика.
– Он умер, – сказала я ей.
Она подняла на меня глаза.
– Я его наследница. Продайте мне, пожалуйста, билет на его обычное место.
– Когда? – тихо спросила кассирша.
– Что?
– Когда он умер?
– В январе. Шестнадцатого января.
Она крестиком перечеркнула на своем плане его место. Оторвала билет.
– Во сколько вы заканчиваете? – спросила я.
– Когда начнется матч. Сдадим выручку –
– Может быть, встретимся?
– Да, я бы хотела. Давайте во время перерыва. В буфете.
За мной уже выстроилась очередь. Я слышала мужские раздраженные голоса: “Что такое? Что она там застряла? Ну бабы… В другое время нельзя поговорить?” Но человек, стоявший прямо за мной, был спокоен.
Я отошла от кассы, он повернулся и с любопытством посмотрел на меня.
Я подумала, что его большая крепкая спина в черной флотской шинели надежно ограждала меня. Жаль, что не навсегда.
Я не увлекалась футболом. Но на этом матче мне открылась тайна этой игры. Я попала в поле ее притяжения, центр которого – белая, сахарная точка. Я вдруг увидела мяч. То на фоне темного, космического неба, то на зеленом поле. Увидела его полет. И мне показалось, что траектория мяча определяется не только ударами игроков или взглядами зрителей – векторами направленных на него сил.
Нет, ее определяет и воля самого мяча. Его нрав, норов.
Мяч был жив. И потому игра была жива.
До начала матча я, на месте гардеробщика, оглядывалась вокруг. Не был ли стадион местом встречи? Я сидела напряженно, и мне казалось, что то один человек пристально на меня смотрит, то другой. И тут же отводит глаза.
Холодно было, несмотря на зеленую внизу траву. Но какая-то женщина ела в этот холод мороженое. У нее были голубые прозрачные серьги, как льдинки точеные. Высокая, серебристая, будто в инее, шапка. Шуба точно из серебра. Женщина походила на боярыню. Но больше – на
Снежную королеву. Голые, белые как мел пальцы держали белое мороженое за вафельные бока. Белая мороженая крошка упала на серебристый мех. Женщина сщелкнула ее брезгливо, как нечистое насекомое.
В буфете дым ел глаза. Кассирша ждала меня за столиком. Она взяла нам заранее кофе, бутерброды с сыром и маленькую плоскую бутылочку коньяка, помянуть гардеробщика.
Я спросила, сколько я ей должна.
– Ничего.
Она открыла бутылочку, отхлебнула и передала мне.
– Дают девчонки, – заметил кто-то и рассмеялся.
– Кем вы ему приходитесь? – спросила она.
– Представления не имею.
И я рассказала ей о завещании.
– Значит, он гардеробщик. Никогда бы не подумала. Я не знала. Я, собственно, ничего о нем не знала, даже имени. Хотя знакомы мы почти тридцать лет. Но видела я его только через окошечко кассы.
Он пришел в 1957-м. “Лужники” только открылись. Я как раз вышла из декрета. Он заглянул в мое окошечко, поздоровался и спросил билет на это место. Билет был продан. “Ну что же, – сказал он, – тогда любой другой”. В следующий раз он вновь попросил билет на это место. К счастью, билет был. В третий раз я билет для него придержала. Он говорил, что на этом месте лучше всего ощущаешь игру. Полет. Что-то вроде.