Гармонист

В этой книге:

Принц и нищий на русский лад: история студента пятого курса, отправившего в Кремль резервиста Путина.

Тайные страницы Русской Православной Церкви или как выживают на приходах.

Дети Екатерины Шиловой-Уткиной (существование1 потомков последнего внебрачного ребенка царя Николая II).

Россия глазами русских беженцев.

Плагиат, плагиат, плагиат…

Эта история, словно сошедшая со страниц ужасной сказки, имела место в наше время. Она будет рассказана от первого лица без купюр, вымысла и преувеличений.

В

июне 1991 года я жил у родни в Москве. Мне нужно было оформить визу в ФРГ. Приемная мать очень желала увезти меня в Германию, женить на немке, чтобы я всегда был под рукой. Советский мир дышал на ладан и Эрика приложила максимум усилий. Ее знакомый, немец-дворник из Пфорцхайма, отправил мне в феврале 1991 года гостевое приглашение. В мае я получил загранпаспорт, в июне занял очередь в немецкое посольство. Думая, что в Германию просто уехать, еще в мае купил билет до Карлсруэ, но визирование перенесли на сентябрь и билет пришлось продавать. Я быстро нашел покупателя и назначил ему встречу в метро.

Тем вечером на Таганской я увидел сцену, которая изменила всю мою жизнь. Я ждал поезда, как вдруг меня обступили шумные и пьяные московские проводы в армию. Гармонист играл задорные частушки. Он словно выпал из забытого кино: кудрявые густые волосы, картуз на затылке, рубашка-косоворотка. Такое не часто увидишь. Это заставило обратить на него внимание. А дальше порядком подвыпивший дедок вдруг оборвал частушку на половине аккорда, сел на скамейку и запричитал.

– Как плохо, что у русских нет царя, – склонившись к гармони, застонал дед. – Мы так все и пропадем без него. Не будет нам удачи, пока царя не будет. Царь нам нужен, царь, – и уронив голову на гармонь, заплакал.

Жалобно застонав, гармонь выскользнула из его цепких пальцев и упала на скамейку. А меня словно током ударило. То, что я искал шесть долгих лет, ключ к основам основ русского менталитета, сидело на скамейке и смотрело на меня потерянным взглядом пьяных глаз. Раздавленный и уничтоженный мир русского царства еще жил в воплях и стонах пьяного гармониста. «Так вот в чём дело – люди хотят царя. Спустя столько лет. Ну что ж, вы его получите», – решительно подумал я.

Поезд мчал меня на окраины города. Я вышел через две станции. Сзади меня стоял все тот же гармонист и пристально смотрел мне вслед. Ни гармони, ни слез, ни следов алкоголя. Мертвый взгляд черных глазниц не выражал ровным счетом ничего. Ужас смерти стоял за его спиной и жадно вглядывался в только что пойманного простеца. Никогда не живший на Земле призрак пришел за мной под видом несчастного старика, забрал у меня все, что еще можно было забрать и исчез навсегда.

Моя мать познакомилась с отцом в Туве. Он искал романтики без кавычек и напросился сам в Дзун-Хемчикский район, где работал ветеринаром. Маму никто не спрашивал. Она попала туда по распределению после медучилища. Лух Ивановский или Тува. Первый слыл синонимом чумы и она выбрала Туву.

Двадцатого сентября 1965 года они расписались в Чадане и первые четыре месяца своей жизни я прожил под сердцем моей родительницы в поселке Сут-Холь в самом сердце Саян. Беременность протекала ужасно. Жесточайший диатез, отекшие ноги и потеря веса до сорока килограммов. Впереди замаячила смерть. И тогда мама решила сделать аборт. Она объездила всех гинекологов в округе, но никто не соглашался. Последний врач-акушер сказал ей на прощание:

– Кому угодно сделаю, но

только не тебе, Верочка. Терпи и рожай.

И кто бы тогда сказал, что моим тайным земляком станет Сергей Кужугет оглу Шойгу, министр обороны Путина, его правая рука, которая и поставит точку в «тувинской» истории Путина.

Скоро из той глухой горной долины пришлось уезжать вслед за отцом в Украину, где в городе Жданове жили его родители. Он наелся «романтики». А восток («дзун» на монгольском) остался в моей крови, так что спустя много лет шартомский монах, снимая с меня епитрахиль, изумленно скажет.

– Как много в тебе востока.

Я посмотрел на него как на недоумка. Стоило только ради этого идти в монахи.

Первые несколько месяцев «молодые специалисты» жили в поселке Агробаза, что совсем рядом с городом. В отличие от честных и простых как дети тувинцев, жители юга Донбасса были приучены с детства тянуть все, что плохо лежит. Ближе к вечеру весь поселок приходил в движение. Его жители разбредались кто куда, чтобы к утру быть с наваром.

Однажды ночью к ферме, где отец числился ветеринаром, подъехал грузовик. Вооруженные люди, папаши нынешних предпринимателей, не найдя никого из начальства, поехали к нам домой. Им нужен был отец как должностное лицо. Действовали по схеме: вытаскивали из постели сонного ветеринара, под обрезом заставляли открыть дверь фермы и тот сам выводил штук пять упитанных телок. Ведь лучше ветеринара колхозное стадо никто не знал.

Это соучастие в грабеже. Его находили первым и сажали вместо всех. А банда перекочевывала в другой район.

Как только к дверям дома подъехала машина, мама выглянула в окно и все поняла. О лихих парнях шли страшные слухи. За нежелание отдать самому колхозное добро убивали на месте. Пощады не было никому. Отца ждала смерть. Он ни за что не отдал бы им скотину.

– Как только дверь заходила ходуном, я от страха заорала так, что Сергей и Юля (сестра отца с мужем) тут же проснулись и выбежали на улицу. Через минуту возле дома собралось человек пять и страшным мужикам с обрезами пришлось уехать. Мне стало так плохо, что думала, будет выкидыш, – рассказывала мне мама впоследствии.

После этого родители переехали в город, на Новоселовку, а советских «предпринимателей» вскоре нашли и расстреляли. Три попытки сделать аборт в Туве, ночной ужас на Агробазе – преисподняя восстала против моего появления на свет. Но седьмого числа седьмого месяца в семь часов вечера по местному времени Иван Купала на огненной лошадке промчался по Жданову.

– Ты родился обвитый трижды пуповиной и без малейших признаков жизни. Хорошо, что рожала акушерка. Пока те растяпы с раскрытыми ртами бегали за врачом, освободила тебя от пуповины и привела в чувство. Ты поморщился, закряхтел и сделал первый вздох.

Ребенок с белыми как лен волосами был настолько крепким и здоровым, что все диву давались. Я ничем не болел. После стольких злоключений это выглядело как чудо. Но оно продлилось ровно одиннадцать месяцев.

В июне 1967 года к нам ни с того ни с сего приехала крестная моей матери или кока. Ее звали Татьяна Тарасова, русская родня по матери. Была она православной активисткой. Отсидела восемь лет за веру. Входила в список двух церковных двадцаток – церкви Всех Святых на Армянском кладбище и общину кафедрального собора города Кишинева.2 На следующее утро после приезда, задрав гордо нос, заявила во всеуслышание.