Гарпия. Одержимая местью
Шрифт:
— Кто посмел устроить здесь погром? — возмутилась я, поднимая с пола бюстгальтер. — Кто посмел залезть в мой шифоньер?
— Может Дружка впустили? — предположил Хосе Игнасио.
Я подбирала свои вещи, то и дело выхватывая их рук Хосе Игнасио то трусы, то майки для сна. В комнату с гробом я вошла с ворохом тряпок и в дверном проёме застыла от увиденного, не решаясь сдвинуться с места. Около сотни свечей были воткнуты в половые щели. Часть, приклеенные расплавленным воском, стояли на обшарпанных досках. Огнями светилось слово «Ведьма» и буква «Э» в правом углу, словно подпись автора послания.
— И свечки тоже Дружок расставил?!
— И буква «Э», — добавил Хосе Игнасио. — Эмма не стала бы себя афишировать. Кто-то хочет, чтобы её подозревали. Кто-то отводит от себя подозрения.
— Ян Вислюков? — мы переглянулись.
— У него ожоги. Сомневаюсь, что он мог бы задушить Каллисту Зиновьевну, но он мог оказаться на месте убийства и, действительно, мог что-то знать. Что если он видел кого-то за поликлиникой? Идём, — он направился к столу, взял в руки поднос, но восковые капли исчезли. Остались лишь остатки счищенного воска.
— Здесь было написано «Дочь пророка и Зелье», — сказала я. — Может быть, он не дописал «ва» после «Зелье». Тогда получилось бы «Зельева». Эмма Зельева.
— Давай думать логически: у Эммы нет причин набрасываться на Каллисту Зиновьевну…
— Но у кого-то же они были!
— Возможно, её убрали как ненужного свидетеля. Но что такого она могла увидеть, услышать в районе поликлиники, я не могу себе представить.
— А я, кажется, догадалась! Каллиста Зиновьевна видела того, кто принёс Намистиным ядовитый презент. Точно! Других вариантов и быть не может. Цель убийцы Намистины, а Каллиста Зиновьевна случайная жертва. Убийца заманил её в глухой угол и безжалостно лишил жизни. Вислюков тоже мог стать свидетелем, но уже после убийства. Убийца, возможно, находился еще на месте преступления, когда ты с Вислюковым курил на пороге. Потом ты ушел, а Вислюков… Что если он пошел за угол, а там… Или у меня уже паранойя, как думаешь?
— Мне нравится, как ты рассуждаешь. Но есть несостыковки — это шахматная фигурка и "гарпии" во множественном числе. То есть гарпий как минимум две.
— И одна белая, а вторая черная. А про Семёна он говорил, что он, скорее всего, за одно с гарпиями. «Скорее всего» — Ян не утверждал. У меня мозг сейчас взорвется. Помоги мне погасить свечи и собрать их в кучу, — попросила я и принялась делать то же самое.
Хосе Игнасио охотно помогал мне:
— Даша, я боюсь оставлять тебя одну, — сказал он. — Если ты не пойдешь ночевать ко мне, я останусь здесь. Лягу на лавках и буду сторожить тебя как преданный пёс.
— Не нужно. Я закрою дверь на замок, и меня никто не потревожит. Нам не нужны лишние сплетни. Уверена, завтра о нас с тобой и так разговоров будет больше, чем надо. Поэтому иди домой и не тревожься обо мне. Всё будет в порядке.
Уговорить Хосе Игнасио было непросто, но в двенадцатом часу мы всё-таки попрощались. Свечи погасили, и на утро о загадочной надписи напоминали лишь застывшие восковые лужицы. Без свечей по ним трудно было определить, что же там было написано, а вот у меня перед глазами это огненное слово «ведьма» стояло еще долго.
Вот бы можно было лечь спать, а на утро проснуться без забот и хлопот, чтобы все опасения и неприятности
Я ходила по дому как душа неприкаянная; нигде места себе найти не могла. Перебрала охапку одежды — всё требовалось перестирать: полы были грязные; проверила другие личные вещи — пропала розовая губная помада и шейный платок из цветастого атласа. Хорошо, что я папку с документами и банковской картой спрятала в надежное место — хоть это меня порадовало. После того, как кто-то рылся в моих вещах, я решила, что не оставлю впредь посторонних без присмотра, даже если с виду они будут как божьи одуванчики. О пропаже платка и помады я не стала заявлять в полицию. Надо было всё-таки заявить, но, как говорится, умная мысля приходит опосля, и о пропаже я рассказала лишь Хосе Игнасио и Лилии.
Перед работой Хосе Игнасио зашел проверить, как я. Утром я уже и не верила, что вечером мы жарко целовались и что я мечтала уснуть, летая в розовых облаках, а уснула, словно проваливаясь в черную дыру, поглощающую весь оптимизм, наэлектризованное спокойствие и весеннюю романтику. Мы недолго постояли на крыльце. Хосе Игнасио со смущенным видом поцеловал меня в губы; при свете дня я видела румянец на его гладко выбритых щеках. На мгновение я подумала, что уехала бы с ним куда угодно, далеко-далеко, где нет Намистиных, живущих как в мыльном сериале: любовники, любовницы, сплетни и к тому же убийства. Я закрыла глаза, и меня охватил трепет перед несдержанной силой нахлынувшего чувства. Как бурная река этот поток вымыл из моей головы тяжелые, словно камни, мысли, болотную зелень, и осталась лишь слабость, легкая и приятная как воздушный зефир. Я увлекла Хосе Игнасио в коридор, чтобы никто не подглядывал за нами, и сама впервые за два года проявила инициативу — я пила его поцелуи как сладкий нектар, и меня ничто не останавливало. Это был кипящий вихрь страсти, порожденной тысячами ночей воздержания; вихрь, срывающий крыши и лепестки бульдонежей; вихрь, в котором черное сливалось с белым и буйствовало разноцветьем полевых цветов.
Хосе Игнасио шептал мне признания в любви с юношеским пылом. Это было лучшее лекарство от моих недугов. За пять минут я снова обрела силу и уверенность, ко мне вернулась радость и азарт перед неизвестностью. Хосе Игнасио зарядил меня энергией как электрический ток гальванические элементы.
— Беги на работу, — сказала я, уловив неприветливое рычание Дружка во дворе, — кто-то идёт.
Хосе Игнасио поглядел на меня пристальным взглядом, полным протеста, но сдался, блаженно опустив ресницы:
— Обещай, что уедешь со мной! — умолял он с ребяческой наивностью.
Я погладила его по щеке; его губы покрыли поцелуями мою ладонь. Он неуверенно опустил голову, глядя на меня распахнутыми заклинающими глазами. В расширенных зрачках таилась глубокая душевная рана, чернее вороньего крыла, чернее самой черной ночи на Земле.
— Давай посмотрим, что принесёт нам время, — ответила я, отрезвев, — не будем загадывать, ладно?
Лицо Хосе Игнасио вдруг сделалось смешным как у обиженного ребенка: