Гаs
Шрифт:
За столом Сухинин снова оказался рядом со своим автобусным соседом.
Под оставленным в прихожей верблюжьим пальто у того обнаружился пушистый ирландский пуловер с нелепо пришпиленными к нему наградными колодками.
– Вы военный? – более из вежливости, чем из любопытства спросил Сухинин, наполняя рюмки.
– Полковник в запасе, – коротко улыбнувшись, ответил сосед.
– Пуловер у вас красивый и пальто модное, – заметил Сухинин.
– Это дочка мне из Англии привезла, – как бы оправдываясь, снова улыбнулся сосед, – она у меня в Англии живет,
Сосед смущенно замолчал, потому что сидевший подле вдовы Слава Митрохин поднялся, и, позвенев вилкой по бокалу, призвал всех к тишине.
– Сегодня мы простились с нашим другом Игорем Пузачёвым, – глядя куда-то в центр стола, где над всеми закусками величаво возвышалась нелепая ваза с фруктами, – сегодня мы простились, – не своим голосом начал Митрохин, – а мне Игорь был институтским другом и кому-то из присутствующих здесь он был родственником, мужем, сыном, товарищем по работе, – Митрохин обеими руками держал хрустальный бокал и говоря свой спич раскачивался, как раскачиваются верующие евреи, когда молятся возле стены плача, – давайте же будем сегодня говорить об Игоре, вспоминать о нем, и пусть каждый из присутствующих сегодня здесь, вспомнит о каком-нибудь случае или факте его биографии, прошу всех по очереди, по часовой стрелке начиная от меня.
Митрохин перестал раскачиваться и сел. Сухинин машинально оглядел сидевших за столом и сосчитал, через скольких выступающих ему придется подниматься и лгать про то, как он любил Пузачева.
"Он любил Пузачева? Да он его ненавидел".
Сухинин вдруг подумал, что когда очередь дойдет до него, он встанет и расскажет про ту самую их студенческую вечеринку, про то, как увидал Пузачевскую задницу в V-образном развале беленьких ноженек Вероники.
Сухинин выпил. А за столом по кругу все нахваливали рано ушедшего Пузачёва.
Впрочем, при жизни Пузачев очень любил, чтобы его хвалили. Толи мать с отцом его в детстве недоласкали, толи откуда то из недр иного потаённого фрейдовского уголка взялась эта штука с комплексами, но у Пузачёва была такая слабость, он напрашивался на похвалы и умел очень сильно обижаться, если похвала была недостаточной.
И обижался насмерть.
Вот и теперь лежал, наверное, в гробу мёртвый и обиженный.
После третьей рюмки Сухинин вдруг подумал, что даже если случится чудо и Вероника вдруг сама предложит ему жить с нею, он вряд ли сможет подобрать её.
Вот у древних евреев был закон, что вдову должен брать брат умершего. А разве Сухинин Пузачеву брат? И вообще, есть в этом какой-то брезгливый позор – подбирать. Подбирать брошенное, оставленное, недоеденное, недопользованное. Так Сухинин никогда бы не стал покупать ношенной одежды. Или бывшего в употреблении автомобиля. Однажды у них с Митрохиным вышел по этому поводу неприятный пьяный разговор. Вряд ли Митрохин забыл тот трехлетней давности разговор, и поэтому в нынешней ситуации для Сухимнина возникла очередная невыносимая неловкость.
– А вдруг они разведутся? – предположил тогда Митрохин, – у нас теперь если женятся, то ненадолго, так что, не вешай носа, разведутся они еще и женишься ты на своей Веронике…
– А я брезгую заходить в магазины, торгующие комиссионной подержанной мебелью, – отвечал
Сухинин выпил еще. Очередь хвалить Пузачёва тем временем приближалась.
"Интересно, рассказывал Митрохин Пузачеву или Веронике про тот их разговор?" – подумал Сухинин.
Вот поднялся полковник в ирландском пуловере с орденскими планками.
– Я дядя Игоря, если здесь кто не знает, – сказал он, – я приехал из Калининграда, из Кёнигсберга, я там живу…
"Так странно, что теперь родина Эммануила Канта не в столице Королевства Пруссии – Кёнигсберге, а в российском городе Калининграде," – подумал вдруг Сухинин. Он часто бывал в Германии в командировках от своей газовой компании, и его по началу удивляло, что там, внешне, никто не раздражался по этому поводу. Среднее поколение, кому было за пятьдесят, оно было выдрессировано в послевоенных школах в духе вины перед всем остальным миром. Но новое поколение радовало Сухинина.
Завидев граффити на стенах: "Я ни перед кем, ни в чем не виноват", он удовлетворенно улыбался и сжимал в карманах кулаки.
– У нас в Калининграде похоронен великий немецкий философ Эммануил Кант, – вещал тем временем полковник с планками, – и вот будучи сегодня на кладбище, я вспомнил знаменитое изречение великого девственника как называли Канта его современники, изречение, вошедшее во все учебники и путеводители по Калининграду, оно звучит примерно так, – полковник откашлялся и, сделав лицо, произнес с пафосом артиста Евгения Евстигнеева, – "ничто не вызывает во мне большего благоговейного восхищения, как осознание чувства долга в душе и вид звездного неба над головой".
"К чему это он?" – внутренне пожав плечами, подумал Сухинин, – "это Пузачёв что ли восхищал всех чувством долга?" Но полковник выкрутился, он приплел кукую-то байку из детского периода Пузачевской биографии. Какую-то невероятно трогательную историю, про то, как тот вернул продавщице сдачу, что та неверно не в свою пользу просчитавшись, передала мальцу Пузачеву с десятки рублей.
"Наврал, наверное", – подумал про себя Сухинин, – "Бог ему явно переплатил, когда дал ему Веронику, так ведь Пузачев не стал сдавать и возвращать переплаченное"…
– Ну что? Не опозорился я? Хорошо я сказал? – плюхнувшись на стул, тихо спросил полковник, – Вот я с утра про чувство долга и про Канта думаю, вот моя дочка в Англию замуж уехала, она ведь о детях думала, она ведь из чувства долга. А дети этого не ценят в конце жизни. Они не понимают, почему мама отказывалась от личной жизни и ходила на нелюбимую работу, чтобы у них – было всё, что есть у соседских ребятишек. А потом, вместо нелюбимой работы из того же чувства долга, мама вышла за нелюбимого мужчину, чтобы у детей было больше, чем у соседских.