Гаs
Шрифт:
Ехал я, Вовочка, не экспрессом, а обычным пассажирским поездом. Собираться в дорогу я в те годы еще не научился, и мама с сеструхой надавали мне тысячу совершенно ненужных вещей, которые едва уместились в два чудовищных чемодана…
Теперь бы без грыжи так и не поднял! А тогда – годы были молодые…
Ехал до Тюмени двое суток. Курил в тамбуре ленинградские сигареты от "Клары Цеткин". Глядел в окно, пытаясь примерить на себя всю эту жизнь глубинки, которая предстояла во всей ее безрадостности.
Радовало только то обстоятельство, что по тем временам внешним своим видом резко отличался от окружающих. Джинсы американские да джинсовая курточка в этих местах были такой редкостью, как нынче разве что индийское сари или японское кимоно.
Народ все больше
Сухинин глядел на Митрохина и не мог сдержать улыбки. Сухинину часто приходилось попадать в затруднительные ситуации из-за своей внутренней смешливости, которая была, по его собственному мнению – его "горем от ума", то есть следствием, как сам Сухинин себе мнил – его образованности и внутренней простодушной несдержанности. Вот и теперь, глядя на Митрохина, он вспомнил, что дельфийская пифия перед прорицанием надевала роскошную одежду, возлагала себе на голову лавровый венок, пила воду источника Кассотиды и жевала лист священного лавра.
Затем она садилась на колоссальный треножник, стоявший над расселиною, и, впадая в экстаз от одуряющих паров, вещала, как вещает теперь Митрохин. Пары одуряющие пифию были вредны. И история знала не один случай, когда пифия, соскочив с треножника, падала в бесчувствии и умирала.
Вот и Митрохин, с улыбкою думал Сухинин, надышался паров виски Чивас Ригал и теперь, погрузившись в транс, вещает о народе.
– А остальному народу куда было деваться? Народу-то? Ну, девчонки явно на меня западали… А я еще и магнитофончик "Весна" – один из первых отечественных кассетников из рук не выпускал… А там "Дип Папл", "Криденс" да Леннон с Маккартни… – самозабвенно продолжал тем временем Митрохин, – приехал в Тюмень.
В руках все эти неподъемные чемоданы – чтоб им пропасть! Я с ними, как дурак.
Хорошо еще управление треста Нефте-Газ-Строй-Монтаж – прямо через площадь от вокзала. Я этой Тюмени и разглядеть-то не успел, как меня определили на должность и, выдав проездные, отправили в Уренгой. Еще сутки на верхней плацкарте.
В общем, приехал я. Явился в строительно-монтажное управление. Там неделю я балдел – проходил медкомиссии, изучал в конторе какие-то чертежи. В общем, поджидал оказию для выезда к окончательному месту своей новой прописки – поселку Мартыновка. Ехать туда одному мне не полагалось – меня должен был представить и ввести в курс дела старший прораб участка Николай Иванович. А Мартыновка эта расположилась на берегу неширокой речки с каким-то названием, уже и не помню.
Места оказались мне, городскому человеку, совсем не привычными – летом дикая жара. Зато зима начинается первого октября и так резко, как боксер Костя Дзю по морде. Зато поселили меня по-царски. Отвели одному половину деревянного одноэтажного барака с отдельным входом. Туалет на улице, вода из колодца, а так – нормально! Главное, электричество было, а значит, можно было и "Дип Папл" слушать.
Митрохин блаженно улыбался.
Ему было приятно вспоминать свою юность, и это состояние передалось и Сухинину, потому как слушая своего приятеля он тоже начал параллельно вспоминать, как в это же самое время он пришел работать в свой Геологоразведочный отдел…
– Ты не слушаешь что ли? – недовольно спросил Митрохин.
– Слушаю, – встрепенулся Сухинин, – ты про работу рассказывал.
– Ну да, первые дни на работе подействовали на меня просто удручающе, – продолжил Митрохин, – во-первых, контингент работяг. Все – бывшие зэки. На сто процентов. Все имели по три, по четыре, а то и по пять "ходок к хозяину". Я их потом и в табеле все норовил не по фамилии, а по кликухам – Урч, Жаба, Аркан, Пирожок… Вообще, первую неделю я все понять не мог – работаю я уже или еще нет?
Утром аккурат к восьми часам подгребал к вагончику конторы участка, где уже галдела ватага "рабов", дерзко поглядывая на меня – на нового своего начальничка…
Однако уже через полчаса все садились в кузов трехтонки и вместе с мастером Генкой
Едва рассеивалась пыль от отъехавшего грузовика, Николай Иванович выдавал Люське двух красных Ленинов, и та через пять минут возвращалась "из со склада" с двумя белыми головками. На столе раскладывалась простая, но аппетитная снедь – крутые яйца, болгарские консервы. Хлебушек. Лучок… И начиналась долгая застольная беседа "за жизнь": про баб, про всякие случаи, когда-то кого придавило или кого за что посадили. Прерывалось застолье только на обед, который свято соблюдался.
Мы переходили из вагончика в столовку, где под "соточку" хлебали необычайно вкусный гороховый супец, а потом снова возвращались в вагон. Люське выдавался новый Ленин, и она приносила из "складу" пару новых белых головок – и так до самого вечера, пока Генка Петров не возвращался с объекта. Так продолжалось всю неделю. А потом Николай Иванович вдруг объявил: Я тебя в курс ввел – теперь руководи! Строй насосную! И уехал. В Уренгой.
Впрочем, руководить, как выяснилось, было совсем не сложно. Работяги работу знали, материалы и техника были в достатке, "руководство" мое сводилось лишь к надсмотрщицким функциям, чтоб "не забаловали", да пару раз на дню выставить нивелир – проверить отметку дна котлована. Но вот тут-то и выявилось то самое отсутствие у меня "знания жизни", то самое расхождение теории с практикой, тот дефицит реальных знаний, опыта решения простых жизненных ситуаций – дефицит того, что не дает наш горный институт. А дает лишь наставник или личный опыт. У меня не было ни того, ни другого. А кабы были, через год вернулся бы в Ленинград на новых "Жигулях". Случилось так, что на соседней стройке – а была это комсомольская стройка века – ни больше ни меньше – не чета моему объекту с зэками да с Генкой Петровым! Тянули рядом участок знаменитого газопровода Уренгой – Помары – Ужгород. Каждый день к ним на новую, только отстроенную военными железнодорожниками станцию прибывал состав с трубами большого диаметра.
И состав этот надо было разгружать, чтобы пустые вагоны отогнать. А на их место принять новый состав с новыми трубами. Но однажды кран, который вел выгрузку, сломался. Причем крепко так сломался – что сразу и не починишь. Прораб, что до этого в непрошибаемом высокомерии мне в буфете и головой-то не кивал, тут вдруг бросился мне в ноги. Выручай, брат! Дай кран на пару дней, пока мой починят. А не то всю станцию уже составами с трубами забили – мне без крану – хоть в петлю…
Я парнем был несмышленым. Наивно полагал, что все мы живем в одной стране и делаем одно общее дело. А бери – если надо! Сам как-нибудь обойдусь. Был бы на моем месте Пузачев, он бы не потерялся, а я…Теперь-то я за такую услугу с этого гордого провинциала не меньше пяти тысяч баксов содрал! А тогда, с моими пионерскими иллюзиями о Стране Советов, максимум, на что я мог покуситься, – это дружеский ужин в вокзальном буфете. Однако крановщики мои оказались не настолько наивными, а даже наоборот – очень в таком деле искушенными. Оказывается на все такие "левые" дела уже давно были разработаны свои "левые" тарифы и прейскуранты.
Один подъем – десять рублей. Коротко и ясно. Десять рублей, для справки, – это по ценам того незабвенного тыщща девятьсот семьдесят девятого года – две бутылки водки и закусон. Или хороший ужин в ресторане. А при разгрузке только одного вагона с трубами таких подъемов надо было сделать целых пять. А в составе – сорок вагонов! Одним словом, если я был бескорыстным дураком и не умел заработать на чужой беде да на своем служебном положении, то мои подчиненные этот дисбаланс быстро исправляли. И каждый вечер после смены аккуратно приносили мне в барак две бутылки армянского коньяку. Каждый вечер на протяжении двух недель, пока бедолаге-прорабу не прислали новый кран.. А потом пришел ко мне главный инженер соседнего хозяйства. Дай бульдозер на недельку – дорогу к новой ферме проложить… Я опять – само бескорыстие! Бери, коли надо.