Гастарбайтер

Багиров Эдуард Исмаилович

А через несколько минут какой-то абрек на раздолбанном сорок первом «москвиче» уже мчал нас в сторону Петровско-Разумовской. Нас с Хохлом, пьяных уже в лоскуты, на поворотах противно мотало по ветхому, вытертому задницами многочисленных пассажиров салону, но цель была уже поставлена, и ничто не могло свернуть нас с намеченного пути. В глухих бескудниковских дебрях Хохол остановил водилу, поднялся к себе в квартиру и скоро уже спустился вниз с каким-то баулом. Водила крякнул, покачал головой, мы вылетели на МКАД и помчались на другой конец Москвы, к Каширскому шоссе. За всю дорогу никто не проронил ни слова, и лишь Хохол иногда оглядывал пьяным взором огромный букет на этот раз действительно роскошных

роз, купленных мною по дороге, и одобрительно матерился… А за окном начинался дождь, и холодный, пронизывающий ветер резкими порывами обвывал борта пожилого автомобиля.

К Иркиному дому мы подъехали в тот момент, когда хляби небесные уже окончательно разверзлись и оттуда начал извергаться самый настоящий ливень. Мы поднялись на шестнадцатый этаж и упёрлись в висячий замок, препятствовавший входу на чердачную лестницу. Хохол достал из баула какую-то блестящую хрень, похожую на новенькую монтировку, надавил, и замок, крякнув, не устоял под давлением живого центнера тренированных десантских мускулов. Мы вышли на крышу, нас едва не свалил с ног страшный ветер, и я укрывал букет под полой пальто.

– Ну, с богом, Жень, – Хохол не стал задавать мне идиотских вопросов, типа «хорошо ли ты подумал?» или «может, отменим?».

Он молча достал из баула своё альпинистское снаряжение, в несколько минут мастерски закрепил его на мне и отточенными движениями профессионала мёртвым узлом примотал страховочный трос куда-то к вентиляционной шахте. Я крепче прижал к себе букет и подошёл к краю крыши, Хохол в последний раз ругнулся, перекрестился, нажал на какой-то карабинчик, и я ощутил под собой бездну.

Вообще-то я не боюсь высоты. В советском детстве мы с приятелями развлекались тем, что прыгали с самых высоких ферм железнодорожного моста в Каракумский канал. Но когда в промозглой тьме, на высоте шестнадцатиэтажного дома, ледяной ветер выдувал из меня остатки алкогольного опьянения, мне, признаться, было не по себе. Меня мотало по стене, как простынку, а я мог страховаться только левой рукой и ногами – правой я крепко прижимал к себе букет, дабы не повредить его. Хорошо, что Иришка жила на самом верхнем этаже… Я улучил момент, оказавшись прямо напротив её окна, подёргал за трос, чтобы Хохол прекратил спускать меня ниже, и постучал в стекло костяшками замёрзших пальцев.

Естественно, она до полусмерти напугалась. Ещё бы – ночной стук в окно супружеской спальни, расположенной на шестнадцатом этаже, способен ввести в столбняк кого угодно. Но Иришка, надо отдать ей должное, долго не тупила – она распахнула окно и, всхлипнув: «Женька, ну разве так можно!», бросилась меня обнимать, согревая дыханием мой окоченевший организм. Я с трудом освободился от снаряжения, дёрнул за трос, и хохловская сбруя канула в завывающей, туго хлещущей струями воды тьме.

Наезд

Впервые проснувшись рядом со мной, Ирка первым делом собрала разбросанные по полу розы и сложила их в наполненную водой ванну. И только после этого предложила мне завтрак. Ох уж эти женщины… А через несколько дней наступил День города.

Мы гуляли с Иркой по центру, пили мозельское вино прямо из горлышка бутылки – тогда ещё на массовых гуляниях разрешали продавать алкоголь в стеклянной таре – катались по наводнённой народом Тверской в запряжённой тройкой лошадей карете, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Дима, как всегда, был в командировке, но вот-вот должен был вернуться, поэтому после гуляний я возвращался спать домой, предварительно поцеловав Ирку у её двери. Подошёл к своему подъезду, докурил сигарету и только тогда уже краем глаза вдруг заметил метнувшиеся в мою сторону три тени. В мозгу вдруг вспыхнуло разноцветным

фейерверком, в голове раздался хруст, ноги подкосились, а глаза моментально залило ручьями крови. «Бутылкой врезали, сволочи», – успел подумать я, падая лицом в жухлую листву, которой был засыпан околоподъездный газон. Бутылку мне о голову уже разбивали, было это в девяносто первом году в Самарской области, так что ощущения были узнаваемы… Тени выросли совсем рядом, раздался скверный мат, и меня начали беспощадно пинать ногами. «Я тебе покажу, как к моей жене подкатывать, в натуре! Понаехали тут, суки!» – услышал я. Смотри-ка, Димуля раньше времени возвратился… командировочный, блин… всё же маленький этот посёлок Развилка… ничего не скроешь… А сознание всё не покидало, и хруст своих костей под ногами трёх идиотов я слышал отчётливо. Потом им, видимо, надоело меня убивать, и они растаяли во тьме, а я долго полз к себе на пятый этаж, оставляя на лестнице широкую кровавую дорожку. И всё время думал об Иришке… Мало ли, что там взбредёт в воспалённую голову её перевозбуждённому рогоносцу!

– Та не, ты шо, шутишь? Или тебе башку совсем напрочь отшибли? – Хохол сидел в моей комнате, большими глотками пил из гранёного стакана коньяк и громко ругался матом. Я уже третьи сутки лежал весь перебинтованный, и мне трудно было разговаривать. Потоптали они меня сильно, но повреждения были в основном внешние – всего-то разбита голова, по всему телу многочисленные тяжёлые ушибы, ну, и несколько треснувших рёбер. – Жень, я тебя не узнаю. Как можно простить такое? Тебя поломали в три хари ни за хрен собачий, а ты говоришь, шо мочить не надо! Та я один их всех троих на ремни порежу! Нас же и не найдёт никто сроду!

– Хохол, прекрати гнать! Не надо никого резать ни на какие ремни. Лично я на этого дурака никакой обиды не держу. Как это «ни за хрен собачий»? Я у него почти увёл любимую жену! Я рогоносцем его сделал, Сань! Очнись! Он что, конфеты мне за это дарить должен?

– Гля! – всплеснул руками Хохол. – Та и хрен с ним, шо увёл! Всё равно нельзя это так спускать!

– Ну, поломаем мы их, и что изменится? А я тебе скажу – ни хрена не изменится. Два каких-то вонючих гопника, которые вообще не при делах, плюс покалеченный Иркин муж? Ты чего, всерьёз думаешь, что мне может принести моральное удовлетворение, если Ирка лишний раз поплачет? Дурак ты, что ли?

– Нет, это ты дурак и лох к тому же, – у Хохла лопнуло терпение, он искренне меня не понимал. – Ведёшь себя, как терпила! Тебя отмудохали, як кутёнка, а ты тут базары лоховские разводишь. Удовлетворение ему… А шо тебе может принести моральное удовлетворение, может, скажешь? Если они тебя ещё раз поймают, отмудохают да ещё и обоссут вдобавок? Или вообще наглушняк порежут? Такое ты хочешь моральное удовлетворение, что ли?

– Слушай внимательно, Хохол, и базар фильтруй, а то надоело твоё жужжание. Я сказал тебе, что не надо их трогать, значит, мы не будем их трогать, тема закрыта, всё. Я ещё не знаю, как сам повёл бы себя в его ситуации. Может, ещё хуже бы… А моральное удовлетворение я получу, когда Ирина Казакова станет Ириной Алиевой. Я понятно выражаюсь? – и я откинулся спиной на подушки, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

– Ну, ты хватанул, братан! Нужен ты ей, чурка кулебякская! – и Хохол ехидно ухмыльнулся.

– Ну, хватит. Лучше расскажи мне, что у нас в офисе происходит, как там дела?

– Дела-то… дела, як сажа бела, – нахмурился Хохол. – Слухай, короче. Тут вчера пацаны какие-то заходили, в кожанах, все дела, спрашивали директора. Ну, я им говорю, шо, типа, я тут решаю все вопросы. Интересовались, под чьей мы крышей, на склад заглядывали, прикидывали шо-то там между собой. Ну, ты понял, короче.