Где ты теперь?
Шрифт:
— Как он о них отозвался?
— Трудолюбивые, порядочные люди. Он был готов доверить им все, что у него есть.
— У нас есть фотографии Хокни? — спросил Барротт, — Хочу сравнить его с одним из снимков, который я только что видел в офисе Ривза. У меня такое чувство, будто я что-то пропустил.
— На столе лежит рекламная фотография, где он снят с группой, — ответил Ахерн.— А еще найдется с десяток снимков наружного наблюдения.
Барротт начал рыться среди хаоса на столе Ахерна, затем поднял фотографию, которую там нашел.
— Тот самый, — громко сказал он.
Ахерн и Гейлор
— Ты это о чем? — спросил Ахерн.
— Я об этом типе, — сказал он, показывая.— А где другой снимок Лизи, когда она позировала своей подружке, с Демарко на заднем плане?
— Одна из копий где-то там в стопке.
Барротт поискал, потом, удовлетворенно хмыкнув, сказал: — Вот она.
Он взял в руки обе фотографии и сравнил. Через секунду он уже набирал номер сотового телефона Лукаса Ривза.
67
Как я и ожидала, санаторий, где находилась мама, оказался роскошным и снаружи, и внутри. Ничего удивительного, раз выбирал Эллиотт. Толстые ковры, приглушенный свет, красивые картины на стенах. Я добралась туда около половины пятого, дежурную на входе явно успели предупредить о моем приезде.
— Ваша мама вас ждет, — произнесла она профессионально поставленным голосом, очень подходящим к окружающей обстановке.— У нее люкс на четвертом этаже с прекрасным видом из окна.
Она поднялась и отвела меня к лифту — красиво декорированному устройству с оператором и бархатной скамьей для пассажиров.
— Люкс мисс Оливии, пожалуйста, Мэйсон, — пробормотала моя провожатая.
Я вспомнила, что в дорогих психиатрических клиниках не принято пользоваться фамилиями пациентов. Оно и к лучшему. Другим гостям совершенно необязательно знать, что в их среде появилась миссис Чарльз Маккензи.
На четвертом этаже мы вышли и зашагали по коридору к угловому номеру. Постучав в дверь, дежурная сразу ее открыла.
— Мисс Оливия, — позвала она чуть громче, но все же не выходя за рамки правил, установленных в пансионе благородных девиц.
Я прошла за ней в изящно обставленную гостиную. Мне приходилось видеть фотографии номеров люкс в парижском «Plaza А^ёпёе», и теперь у меня создалось впечатление, будто я вошла в один из них. В дверях спальни появилась мама. Не говоря больше ни слова, эскорт удалился, и мы с мамой посмотрели друг на друга.
Все те бурные эмоции, что не давали мне покоя последнюю неделю, когда мама нашла убежище в квартире Эллиотта, вновь нахлынули с новой силой. Чувство вины. Горечи. Злости. Потом они все отступили, и осталась только любовь. В ее красивых глазах читалось горе. Она смотрела на меня неуверенно, словно не зная, чего ожидать.
Я подошла и обняла маму.
— Прости, — сказала я.— Я очень виновата. Сколько бы я себе ни повторяла: «Зачем только я взялась за поиски Мака», этим делу не поможешь. Знай, я бы отдала жизнь, чтобы повернуть время вспять, но это невозможно.
Она начала перебирать пряди моих волос, как делала еще в детстве, когда я расстраивалась. Ее ласковые движения успокаивали, и я поняла, что она наконец-то примирилась с моим поступком.
— Каролин, мы доведем дело до конца, — сказала она, — Каков бы ни был результат.
— Насколько тебя ввели в курс дела? — поинтересовалась я.
— Думаю, полностью. Вчера я сказала доктору Абрамсу, моему психиатру, что не желаю больше находиться в неведении. Я могу выписаться отсюда в любой момент, но я бы предпочла узнать все, что мне полагается знать, здесь, где я могу обговорить это с ним.
Передо мной была прежняя мама, которая, как я считала, потеряна навсегда, та самая мама, которая поддерживала отца после исчезновения Мака, та самая мама, чья первая мысль была обо мне, когда она узнала о гибели отца 11 сентября. Я училась тогда на предпоследнем курсе Колумбийского университета и случайно осталась дома с ночевкой. Я все еще спала, когда ударил первый самолет. Мама в ужасе наблюдала за происходящим по телевизору. Одна. Офис отца располагался на сто третьем этаже Северной башни, в которую пришелся первый удар. Она попробовала дозвониться до него, и ей это удалось. «Лив, под нами пожар, — сказал он.— Думаю, мы не сможем отсюда выбраться».
Связь оборвалась, а через несколько минут мама увидела, как башня рухнула. Она не стала меня будить. Я сама проснулась минут через сорок пять. Открыв глаза, увидела ее плачущую в моей комнате. Она обняла меня и не выпускала из рук, пока рассказывала, что произошло.
Вот такой была моя мама до того, как ежегодные звонки Мака в День матери не начали разрывать ее на части.
— Мам, если тебе здесь хорошо, я бы хотела, чтобы ты осталась в санатории подольше, — сказала я.— Тебе не стоит возвращаться на Саттон-плейс сейчас, а если репортеры пронюхают, что ты вернулась на квартиру Эллиотта, то станут подкарауливать тебя и гам.
— Я понимаю, Каролин, но как же ты? Я знаю, ты не захочешь переехать сюда, но нет ли другого места, где ты могла бы от них скрыться?
Можно убежать, но нельзя спрятаться, подумала я.
— Мама, я думаю, мне необходимо оставаться на виду, — ответила я.— Потому что до тех пор, пока у нас не появится неопровержимое доказательство обратного, я собираюсь верить и заявлять публично, что Мак невиновен.
— Точно так поступил бы твой отец.— Теперь мама по-настоящему улыбнулась, — Давай присядем. Хотелось бы выпить по коктейлю, но здесь это не принято.— Она взглянула на меня с легкой тревогой.— Ты знаешь, что Эллиотт собирался приехать?
— Да. Жду его с нетерпением.
— Он был для меня как скала.
Признаюсь, я почувствовала укол ревности, хотя тут же в этом раскаялась. Эллиотт действительно был надежным, как скала. Две недели назад мама называла меня своей опорой и поддержкой. Чувство вины сразу улетучилось, когда я подумала, что Эллиотт, возможно, собирается объявить нам о своем намерении отгородиться от наших проблем. Я припомнила слова Джеки: «Для людей вроде Эллиотта очень много значат внешние приличия».
Но когда он приехал, все мои страхи рассеялись. Он не только не собирался отказаться от нас, а наоборот, самым официальным образом попросил моего благословения на его брак с мамой. Как мило. Он сел с Мамой на диван и обратился ко мне с серьезным видом.