Гекуба
Шрифт:
Хоть жалость в вас? Иль ужас был и злобен?
Хоть горько слышать - все же расскажи.
Талфибий
(не сразу)
Два дара слез над мертвою... Ну что же?
Послу и то награда... Оросят
520 Они лицо опять... И там - я плакал.
Громада сил ахейских у холма
Ахиллова, где дочь твою для жертвы
Готовили, - блистала полнотою.
Пелидов сын, касался руки
Царевниной, на холм ее поставил.
Я, как
И юноши отборные за ними,
Чтоб твоего детеныша держать
В минуту содроганий. Следом кубок
Из золота литой и полный царь,
Обеими руками взяв сначала,
Потом одной возносит и отцу
Готовится свершить он возлиянье.
530 Он знаком мне велит призвать народ
К молчанию, а я, в ряды вмешавшись,
Так говорю: "Молчание... молчи,
Ахейский люд... Молчите все..." Толпа
Застыла, как под штилем... Зазвучали
Слова Неоптолема: "О Пелид,
О мой отец, те чары, что приводят
К нам мертвецов, ты не отринь. Явись
Ты девичьей напиться крови чистой;
То войска дар и сына. Ты ж за это
Открой дорогу кораблям, узду
540 От них вручи ахейцам, чтобы легок
Наш был возврат и всем увидеть дом!"
Так вот слова его. А войско кликом
Венчало их.
Тут, взявшись за эфес,
Царь меч извлек сияющий. А свите
Отборной он кивает, чтоб схватила
Она юницу. Ею царский знак
Уловлен был, и речь ее ответом
Была к толпе: "Вы, Аргоса сыны,
Что город мой разрушили! Своею
Я умираю волей. Пусть никто
Меня не держит. Я подставлю горло
Без трепета. Но дайте умереть
550 Свободною, богами заклинаю,
Как и была свободна я. Сойти
Рабынею к теням царевне стыдно".
И смутный гул покрыл слова.
А царь
Агамемнон сказал: "Освободите".
И, царское приявши слово, дочь
Приамова от самого плеча
И по пояс свой пеплос разорвала,
560 Являя грудь прекрасней изваяний.
Потом, к земле склонив колено, так
Сказала нам она отважно: "Вот,
О юноша, вот - грудь моя, коль хочешь
Разить ее, ударь; а если шеи
Возжаждал нож, - мое открыто горло".
И, жалостью объят, Неоптолем,
Невольной волей движимый, дыханью
Ударом быстрым пресекает путь.
Потоком кровь из раны льется. Дева ж
Последний луч - старается упасть
Пристойно и скрывает, умирая,
570 То, что должно быть тайной для мужей.
Но только вздох последний
В движенье все приходит: те бегут,
Умершую листами покрывают,
А те костер готовят и еловых
Туда несут вязанки сучьев; если ж
Кто ничего не делает, тому
Со всех сторон кричат: "Лентяй, негодный!
Чего стоишь? Убора ль не припас?
Иди сейчас и дар готовь - почтить
580 Великое, бестрепетное сердце".
Вот, женщина, о дочери твоей
Что говорили там покойной. Если
Между детьми твоих прекрасней нет,
Нет и тебя меж матерей несчастней.
Корифей
Клеймо беды на городе и вас,
Рожденные Приамом, боги выжгли.
Гекуба
О дочь!.. Но сколько ж бед передо мною?
Коснись одной, - глядишь, впилась другая,
А новая к себе влечет... Никак
Не выпустят из очереди сердца...
Страдание твое с ума нейдет
590 Я не могу не плакать. А ведь как бы
И скорби-то не стихнуть от вестей
Такой прекрасной смерти!
Если нива
С бесплодною землей орошена
И вовремя согрета небом, может
Она родить сторицей. А другие,
И тучные порой, неурожай
Постигнет от погоды. Между смертных
Совсем не то. Порочный только злым
И может быть. А добрый - только добрым:
Несчастия не властны извратить
Природный дар. Ну, а заслуга чья же?
Родивших ли иль тех, кто воспитал?
600 О, воспитанье много значит. Если
Кто обучен прекрасному, того
Не увлечет постыдное: имеет
Он образец в прекрасном.
Но зачем
Ты мечешь, ум, на воздух эти стрелы?
(Талфибию.)
Ступай, глашатай, грекам объяви,
Чтобы никто до мертвой не касался.
Пусть удалят толпу. Средь мириад
Бессильна и угроза. А матросы,
Да без вождя, - ведь это пламя, хуже
Чем пламя; и для них - кто зла бежит,
Тот сердцем слаб.
Талфибий уходит.
Ты, старая слуга,
610 Как встарь, сосуд возьми: с волною моря
Края его сравнявши, дашь сюда.
Рабыня уходит.
Сама хочу последним омовеньем
Ее омыть, мое дитя - невесту
Без жениха и деву без светлицы;
Затем - убрать по мере сил. Достойно
Я не могу; не стоит и мечтать.
Из украшений женских кое-что
У пленниц соберу, товарок в рабстве,
Что делят мой шатер. Ведь от господ
Припрятала ж иная от недавних