Гелиогабал
Шрифт:
Отсюда эти бесчисленные помещения, посвященные одному единственному действию или даже простому жесту, крохотные каморки, которыми словно нафаршированы подземелья храма, его бурлящее нутро. Ритуал омовения, ритуал ухода, возвращения, лишения; ритуал полной обнаженности — во всех смыслах; ритуал разрушающей силы и неожиданного скачка солнца, ритуал появления дикого вепря; ритуал ярости альпийского волка и ритуал упертости барана; ритуал эманации мягкого тепла и ритуал великой солнечной вспышки в период, когда принцип мужского начала отмечает свою победу над змеем, — все эти ритуалы, на протяжении десяти тысяч комнат, следуют один
То, что при отправлении ритуалов религии Солнца, как это происходит в Эмесе, находилось снаружи и было видно толпе — лишь часть, смягченная и сокращенная. Только жрецы Пифийского Бога смогли бы раскрыть все мучительное, болезненное и отвратительное, что содержится в их религии.
Если вращающийся фаллос, на который надевалось множество платьев, обозначает все черное, что таится в культе солнца, то шумные этажи, которые уводят идею солнца под землю, через свои ловушки и колдовские обряды, как бы разрубленные на частицы отдельными краткими ритуалами, физически представляют мир бесконечно мрачных идей, для которых обычные истории полов — не более чем оболочка.
Эти идеи, определившие солнечный культ в том виде, в котором он существовал в Эмесе, приближаются к космическому злу принципа, для которого любой ошибки, периодически совершаемой людьми, было достаточно, чтобы предоставлять отвратительные отверстия для плотских наслаждений, боготворя его за то черное, что в нем имеется.
Перевернутый треугольник, который образуют бедра, когда живот углом уходит между ними, воспроизводит темный конус Эреба, в пагубное пространство которого внедряются в экстазе почитатели солнечного фаллоса, согласные в этом с пожирателями лунных менструаций.
Но это отнюдь не коитус — это смерть, и смерть в свете безнадежности и отчаяния, в утрате частицы Бога, беспомощное лицо которого эти изначальные религии обнажают, беспомощное и в то же время злое, точно золотая монета, которая, чтобы продемонстрировать свое верховенство над сферой низших деноминаций, взирает, как от нее отпадает частица, обремененная весом свинца.
И все это, открывая зловещий характер такой монотеистической по сути религии, доказывает, что сам Бог представляет собой лишь то, что из него творят.
Если каменные треугольники пирамид Египта являются обращением к белому свету, то надо полагать, что подземный центр храма Эмеса является чем-то вроде треугольного фильтра, фильтра для человеческой крови.
Кровь жертв, текущая сверху, не может затеряться в обычных сточных канавах, она не должна, смешавшись с обычными человеческими выделениями — уриной, потом, спермой, плевками или экскрементами, — снова вернуться в изначальные морские воды. И под храмом Эмесы имеется система специальных труб, где человеческая кровь соединяется с плазмой животных.
Через эти трубы, по огненному змеевику, витки которого сужаются, уходя в глубину, кровь жертвенных существ после обязательных ритуалов достигает священных уголков земли, соприкасается с первичными геологическими пластами, с застывшим содроганием хаоса. Эта чистая кровь, эта кровь, облегченная и разжиженная с помощью ритуалов и возвращенная повелителю преисподней, окропляет грозных богов Эреба, дыхание которых окончательно ее
Следовательно, весь храм — от вершины фаллоса до последнего витка своих солнечных труб, с протуберанцами ниш, фонтанов, барельефов и вибрирующих камней, воткнутых в стены, словно гвозди, — представляет собой единое целое, заключенное в огромный круг, который соответствует конвульсирующему кругу неба.
Именно здесь, в центре этого иллюзорного круга, словно в ожившей точке паутины в тот момент, когда ее тянет паук, находится комната с фильтром, похожим на опрокинутый треугольник. И вогнутая вершина фильтра соответствует головке фаллоса, стоящего наверху.
В эту закрытую со всех сторон камеру опускают только одного великого жреца, опускают на веревке, словно ведро в глубину колодца.
Его спускают туда один раз в год, в полночь, сопровождая это действие странными ритуалами, в которых важную роль играет мужской член.
По краям этого треугольника имелось что-то вроде круговой дорожки, огороженной толстыми перилами.
И на эту дорожку выходили другие камеры, лишенные дневного света, где в течение семи дней, в период, соответствующий Греческим или Римским Сатурналиям, совершалась жесточайшая бойня.
Теперь я снова возвращаюсь к Гелиогабалу, который в настоящий момент еще юн и забавляется. Время от времени его обряжают. Его ставят на ступени храма, ему велят совершать ритуалы, которые его рассудок не понимает.
Он совершает богослужение с шестьюстами амулетами, которые образуют несколько зон на его теле. Он кружится вокруг алтарей, посвященных богам и богиням; он проникается ритмами, пением и многочисленными представлениями, и наступает день, когда все это собирается вместе, когда кровь солнца, точно роса, поднимается в его голову, и каждая капля солнечной росы становится энергией и идеей.
Легко сказать, что именно Юлия Мэса, мышка или сера, провела всю интригу, чтобы посадить Гелиогабала на трон Римских цезарей. Все те, что преуспели в жизни и заставили говорить о себе, добились своего потому, что сами представляли собой что-то; а те, которые, подобно Гелиогабалу, были вознесены, чтобы помешать Истории, обладали качествами, которые могли бы изменить ее ход, если бы обстоятельства им благоприятствовали.
Юлия Мэса имеет то преимущество перед Юлией Домной, своей сестрой, что она никогда ничего не искала для себя самой, никогда не смешивала ни Римскую империю, ни солнечное царство Бассианов со своей маленькой личностью, что она сумела обезличиться [64] .
Отосланная Макрином в Эмесу, она перевозит туда и имперскую казну, собранную Юлией Домной, и сокровищницу сирийского жречества, которая покрывалась плесенью где-то в Антиохе; все это она закрывает в ограде храма, считающегося неприкосновенным и священным.
64
...она сумела обезличиться.– Для Арто высшей оценкой исторического персонажа или художника становится преодоление индивидуализма, отказ от личностных интересов и от личности как таковой. Благодаря этой способности и перед исторической фигурой, и перед актером возникает возможность выхода на уровень коллективного бессознательного и единение с человечеством.